Обществу граждан - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : Главная / / Борис Макаренко: Подданные или граждане 

Борис Макаренко: Подданные или граждане

Борис Макаренко: Подданные или граждане 23 октября 2015 автор: Макаренко Борис Игоревич

Выступление в рамках проекта "В какой стране мы живем", организованного Международным Мемориалом совместно с департаментом политической науки НИУ ВШЭ и Slon Magazine.

Я начну с цитаты из колумниста «Газеты.ru» Дмитрия Воденникова. Точнее, он цитирует своего друга, русскоязычного израильтянина: «Не важно, кто пишет и о чем. Почти все, что пишется на русском, заряжено чрезмерной агрессией и нервозностью. В этом равны правые и левые, либералы и патриоты, верующие и атеисты, геи и гомофобы». Понятно, почему наша публичная политика столь конфронтационна, несменяемость власти и зажим конкуренции сводят все общественные размежевания: город – село, центр – периферия, богатые – бедные – к одному вопросу: ты власть или ты не власть. Причем я не употребляю даже слово «оппозиция», потому что сразу много вопросов возникнет, кого можно считать оппозицией, кого нет, какая это оппозиция. И поскольку власть несменяема, то и нет смысла искать компромисс и согласие, как делают правые и левые условно в любой демократической системе. У нас в публичной политике либо ведут войну на уничтожение – это относится к оппозиции, либо дают отпор этой оппозиции и доказывают, что они всегда и во всем правы. Я привожу цитату из дискурсивной теории демократии.

Это рассуждение американского политолога Ричарда Андерсона, мне оно очень нравится: «В демократии дискурс – это конкуренция за голоса избирателей, за поддержку своей программы действий. Вне демократии – это дискурс правителей и подданных. Власть там икона». Очень легко это доказывается. Если посчитать количество страдательных залогов в демократическом и недемократическом дискурсе, то в демократии страдательных залогов мало, в недемократии – много. В демократии нужно сказать: «Я сделал – он гад, я добился, я победил – он провалил». В недемократии: «Имеется мнение. Было решено. Было достигнуто». Почему? Потому что субъект политики никому не должен ничего объяснять. Это власть, которая есть икона на стене. Вот она все делает – и хорошее, и плохое. А все остальные – так, винтики, пассивные слушатели. Это нас возвращает к известной теории: культура граждан, культура подданных. Это описано в классической книге «Гражданская культура» В. Алмонда и С. Вербы.

Разница между гражданином и подданным в чем? Подданный тоже понимает, что такое политика, он понимает, что с ним делает власть, и может быть этой властью очень сильно недоволен. Но подданный не мыслит себя субъектом этой политики, он даже не думает о том, что на власть может как-то повлиять. Он может либо благодарить власть за хорошее, либо проклинать ее за плохое. Но он вне этой политики. Гражданин – активный человек, не только понимает власть, но и стремится оказывать на нее влияние. Вот из того, что у нас граждан мало и становится меньше (я к этому вернусь далее), и берутся многие проблемы нашей публичной политики сегодня. Что такое вообще публичная политика, если это конкуренция?

Когда мы говорим «конкуренция», мы и, к сожалению, очень многие наши политики, в том числе и демократические, конкуренцию понимают как то, что в демократии, ну, естественно, в Англии как старейшей, понимается как «horse race» – «лошадиные скачки».

Вот замечательная карикатура из журнала «Панч» полуторавековой давности – о том, как в Израиле выигрывают выборы. Его конь лучше скачет, он более ловкий наездник, на нем более яркий камзол. И у нас вот с этим «horse race» плоховато, но оно есть, какая-никакая конкуренция существует. А вот чего у нас нет совсем, так это второй составляющей политической конкуренции, причем в демократиях эти две составляющие равновелики. Вторая составляющая – это deliberation, извините за корявое русское слово, делиберация, которое я дальше буду употреблять. Это конкуренция идей, конкуренция программ. Вот с этим совсем швах. Причем во всех лагерях – и у власти, и у оппозиции.

Как в 2008 году сказал Владимир Путин: «Кампания идет хорошо без этих вот дебатов». То есть нечего тут обсуждать. Почему? Потому что «власть – это актор, а все остальные – подданные, которым дозволяется этому актору аплодировать, ну, иногда, может, немного плакать и жаловаться».

Посмотрим на наш партийный спектр, на делиберацию по-русски. «Единая Россия» в 2007 году шла на выборы с лозунгом «План Путина», каковым объявлялась совокупность восьми на тот момент посланий Федеральному собранию. Лев Гудков из Левада-центра спросил россиян: «Верите ли вы, что у Путина есть план?» 60% сказали: «Да, верим». Дальше Лев Дмитриевич приставал к россиянам: «А можете ли вы объяснить, в чем состоит этот план?» – «Да, можем», – сказали 6%. Но «Единая Россия» набрала-то 64%, то есть гораздо ближе к 60%, чем к 6%, что является эмпирическим доказательством того, что россиян как подданных конкретное содержание этого плана не интересует, потому что они к этому не имеют никакого отношения. Они верят, что у их лидера есть план и что этот план все равно будет реализовываться. Соответственно, это было восемь лет назад, я думаю, мало что изменилось – уж точно не в лучшую сторону.

Что в смысле программ, которые я условно называю образом будущего, есть у разных партий? У партии власти образ будущего отсутствует, его заменяет набор пропагандистских штампов, но и без этого у нее все хорошо. Парламентская оппозиция программы свои пишет по прекрасному принципу: они знают своего избирателя, он более-менее постоянный и им известный. Чего их конкретный коммунистический, справороссовский, жириновский избиратель хочет, то им господин Зюганов, Миронов и Жириновский в программе и скажут. Это патерналистский электорат, пенсионерский электорат. «Мы вам повысим пенсии в 10 раз». Избиратель подумает: «Ну, в 10 – это они загнули, но раз в 10 обещают, то в два-то, наверное, повысят. И то неплохо». И главное, абсолютно безопасно с такой программой выступать, потому что к власти они не придут, выполнять не придется, за базар отвечать тоже не придется.

С большинством прочих партий картина прискорбная. В 2007 году я прочел программы всех 11 партий, тогда выходивших на выборы. В 2011 году это было уже бессмысленно читать. За исключением более-менее серьезных партий, включая «Яблоко», в программах которых хоть есть что обсуждать, у меня было четкое ощущение, что всем партиям пишут программы два политтехнолога – условно правый и условно левый. Под копирку. Только какая-то партия заплатила побольше, и ей написали чуть получше и посерьезнее, поразвернутее, а кому-то – откровенную халтуру. У всех партий, а ныне их число больше 70, программы читать просто бессмысленно. Либо их вообще нет, либо это куцые одна-две странички.

Вы знаете, из чего состоит программа партии «Родина», которая у нас как бы во второй эшелон, считается, вышла? Программа состоит из шести частей: первые пять – это пять предвыборных статей президента Путина начала 2012 года, шестая часть – глава из книги Дмитрия Рогозина, по-моему, 2005 или 2006 года. Если прочитать это все подряд, то выяснится, что многие мысли Рогозина из 6-й части программы с мыслями Путина из пяти первых частей имеют мало что общего, иногда напрямую друг друга исключают, но это партию «Родина» нимало не смущает.

Ну и, наконец, последняя категория, она более интересна. Я назвал ее «ищущие граждан», то есть это партии, которые пытаются апеллировать и завоевать поддержку граждан, а не подданных. К таковым я отношу и «Яблоко», и ПАРНАС, и Алексея Навального, и ранее «Гражданскую платформу». В их программах много интересного, не нового. Это цитата из Виктора Гюго: «Много интересного, не нового, но, к сожалению, интересное не ново, а новое неинтересно». Избиратель у этих партий разборчивый, если это гражданин, если он хочет участвовать в политике, то он не купит товар второй свежести. Либо ему неинтересны программы этих партий, либо ему неинтересны люди, которые с этими программами выступают.

Может, кого-то и такое утверждение обидит, но, поверьте, не в одних барьерах дело. Да, есть запретительные барьеры, они против этих партий применялись, и еще как, но если бы произошло чудо и все эти барьеры пали, это не значит, что эти люди, эти программы завтра бы взлетели по своей популярности. Это серьезный кризис жанра. И со стороны спроса на такие программы со стороны граждан – они глубоко разочарованы уже давно, и со стороны предложений таковых программ и политиков, эти программы предлагающих.

Есть ли у власти идеология? Я считаю, что нет. Идеология – это все-таки некая последовательная система мыслей, в которой есть связность, цельность, а главное – целеполагание. Любая идеология в конце концов отвечает, а что же она хочет построить? У нашей власти такого нет и ничего и близко похожего на это нет. И кроме того, нет ленинских уроков, партсобраний, нет обязательного чтения книги «Рухнама» во всех школах, детских садах, в вузах и домах пенсионеров Туркменистана. Все это не идеология. Еще Хуан Лин с четверть века тому назад писал, что эра идеологии прошла даже в авторитарных режимах, а вместо них, цитируя того же Хуан Лина, появляется distinctive mentality – отчетливое умонастроение. То есть власть все равно умеет манипулировать мыслями. Что у нее для этого есть? Набор символов и штампов, надеюсь, не надо дальше на эту тему говорить. Есть недавняя память об идеологии. Люди уже давно не были на партсобраниях и ленинских уроках. Но многие помнят, как это было. И все это с учетом нынешних фрустраций, с потерей ориентиров моральных, политических и прочих, вот эти идеологические штампы прекрасно работают как мобилизационный механизм и без этого. Доминирует культура подданных, и вот здесь эта знаменитая фраза «пипл хавает».

Качество пропаганды не очень высоко, но подданные, которые не мыслят себя участниками этого процесса, и этим качеством на сегодняшний день достаточно довольны (потом предъявлю вам эмпирические доказательства). Есть очень интересная работа Сергея Гуриева в соавторстве с Дэниелом Трейсманом о том, как современные авторитарные режимы используют информационную политику, – все это очень интересно. Меня от того, чтобы это принять, останавливает один простой факт, и люди моего поколения, надеюсь, меня поймут. Было советское телевидение, была советская цензура, куда жестче нынешней, не было никакого интернета, не было никаких ФМ-радиостанций, но люди не верили официальной пропаганде, и люди через хрипы, шумы и глушилки слушали «Голос Америки», ВВС и Deutsche Welle.

Сейчас возможности получить альтернативную информацию в разы больше, в разы проще, можно, не отрываясь от кресла, щелкнуть мышью и получить информацию из любого источника. Этого запроса на такой массовый поиск – его нет, он существует в очень небольшом сегменте российского общества.

Есть конструкция, которую я впервые сформулировал в начале 2014 года, незадолго до Крыма: у любой легитимности есть две ноги, две составляющие (это восходит к Самуилу Хантингтону). Первая составляющая – социально-экономическая: люди доверяют власти в зависимости от того, насколько власть способна удовлетворить их материальные потребности и потребности в общественных благах. По этой части у российской власти было все неплохо в прошлом десятилетии, в последние годы ухудшается, ухудшается линейно и монотонно, и перелома этого негативного тренда не предвидится. Но у легитимности есть другая составляющая, я условно называю ее символической. Владимир Гельман, наш питерский коллега, говорит об этом как о перманентной легитимации, в отличие от демократии, где выборы и есть легитимация власти. Тебя избрали – сиди, дорогой Обама, в Белом доме следующие четыре года, а если ты нам не понравишься, мы через четыре года за республиканцев проголосуем. Больше ничего и не требуется. Нашей власти легитимацию нужно подтверждать каждый день, каждый месяц, я цитирую Владимира Гельмана. Наш президент стал символом единства всей страны и символом такой легитимации. Он начинал как везунчик, который вытащил страну из лихих 90-х, в 2014 году, когда эта социально-экономическая легитимность все больше проседала, он обрел легитимность победителя, роль победителя сменилась ролью коменданта осажденной крепости, когда все против нас. А в осажденной крепости люди не требуют себе повышения пайков хлеба и воды, они благодарны за то, что есть что поесть и что попить, и уж никак не бунтуют против коменданта этой осажденной крепости, потому что со всех сторон враги. Это делает наш режим все более персоналистским. Вот данные ВЦИОМа. ВЦИОМ задает ежемесячно многие годы блок из четырех вопросов: ваше отношение к политике вообще, к политике экономической, социальной и внешней.

Две легитимности власти: «лишь бы не было войны». Источник: ВЦИОМ

Обратите внимание, с конца 2013 года левый угол – объективно состояние страны, благосостояние среднего россиянина, объемы социальной помощи – уже не только не увеличиваются, но уменьшаются абсолютно, но по сравнению с концом 2013-го сейчас оценка и экономической политики, и социальной существенно выше, хотя пик был в 3-м квартале 2014 года, с тех пор идут колебания. Но самое главное, что общая оценка политики практически не отличается от оценки политики внешней. Я назвал это «Лишь бы не было войны», то есть на самом деле для россиян эта символическая легитимация в формировании их отношения к власти играет гораздо более важную роль.

Кого бы вы хотели видеть на посту президента России после выборов 2018 года, %. Источник: Левада-центр, закрытый опрос, проведен 25–28 апреля 2014 года среди 1602 человек в 45 регионах страны

«Граждане растворились в подданных» – так назвал я следующий слайд. Слева опять данные Левада-центра в 2013 году и в 2014-м. Если в 2013 году относительное большинство, близкое к половине – 41%, – хотели после 2018 года видеть на посту президента другого человека и даже не связанного с Путиным, и лишь 22% были за то, чтобы Путин остался еще на один срок, то после Крыма, в мае 2014-го, это соотношение поменялось на прямо противоположное. В одной из предвыборных статей в начале 2012 года президент поставил диагноз российской политике: «Сегодня качество нашего государства отстает от готовности гражданского общества в нем участвовать». Значит, если диагноз болезни поставлен, надо лечить. Лечить можно такую болезнь двумя способами: можно государство приводить в соответствие с запросом на более активное участие, а можно этот запрос понижать. К сожалению, власть пошла вторым путем. Стали лечить эту проблему не повышением качества государства и его способности вести диалог с обществом, а снижением мотивации граждан в нем участвовать.

Относительно недавние данные Левада-центра свидетельствуют, что запрос на оппозицию, то есть положительный ответ на вопрос «да, России нужна оппозиция», снизился с 72% в 2012 году до 57% в 2014-м. Россияне по-прежнему (вот в чем доказательство того, что наша культура носит подданнический характер), подавляющее большинство, считают, что наш президент выражает интересы силовиков, олигархов, бюрократов, а не простых людей и не общества в целом. Но тем не менее при таком соотношении одобрение президента существенно выше 80%.

Я недавно общался с Алексеем Георгиевичем Левинсоном, к мнению которого как социолога я всегда относился с высочайшим вниманием. Он заговорил о демонтаже в России в последние годы основ для формирования активной самостоятельной личности. Вот Навальный вошел в кампанию с небольшим рейтингом в 2013 году, добился большого успеха. Как он рос по кампании – это интересный вопрос. Но почему он был заметен, почему за ним следили, почему к нему прислушивались? Потому что к тому моменту Навальный уже имел репутацию человека, который знает, как рассказать правду о власти и пригласить граждан к участию. Он попал в этот сегмент граждан, которые хотели влиять на политику. С такой репутацией он в кампанию вошел, дальше при моем в общем крайне скептическом отношении к этой персоне, надо отдать ему должное, он в 2013 году сегмент граждан, который в Москве достаточно значимый, завоевал, отработал и привел на избирательный участок в день голосования.

Подведем краткие итоги. Когда я сказал, что, поставив диагноз российской политике, власть пошла только в направлении демонтажа культуры граждан, я немножко упростил. Власть пошла двумя путями: начались также реформы политической системы. Я считаю серьезной ошибкой демократического движения того периода то, что оно не объявило своими победами возвращение губернаторских выборов, либерализацию партий. Им все казалось, что это мало, это мелочи. А это великая победа. Власть была вынуждена пойти на то, чтобы своими руками отменить то, что она же, та же власть, те же люди сделали лишь за шесть лет до этого, в 2006 году, – зарежимили порядок формирования партий, отменили губернаторские выборы.

Какие итоги? Партий появилось много, конкуренция на выборах действительно оживилась, малозначащая партия имеет все возможности зарегистрироваться, провести кампанию на столько силенок, на сколько у нее хватит, качественных сдвигов в качестве конкуренции, извините за тавтологию, не произошло, политологи это меряют показателем эффективного числа партий, оно у нас достигло максимума за последние годы в 2013 году, резко упало в 2014-м. В 2015 году чуть лучше, чем в 2014-м, но хуже, чем в 2013-м. Я имею в виду совокупность выборов в региональные собрания в каждом сентябре. 14 партий имеют так называемую федеральную лицензию, то есть право участия в федеральных выборах без сбора подписей, ни у одной из этих партий за 4 года не просматривается на сегодняшний день потенциала, чтобы даже войти в следующую Думу по партийным спискам, то есть получить хотя бы 5% голосов. Очень важно, конечно, представительство в Думе, но надо понимать, что фракция из 5% депутатов, тем более при смешанной системе это будет совсем мало депутатов, – это не очень сильное изменение в качестве партийной системы, в качестве конкуренции.

Вернулись губернаторские выборы, и наконец на четвертый год появился первый прецедент поражения действующего губернатора в одном из тех из 2–3 субъектов России, где действительно можно было ожидать, что у действующего губернатора будут серьезные проблемы. В Иркутске всегда была одна из самых плюралистичных политик в России, но конкуренция на губернаторских выборах низка до тех пор, пока губернатор имеет право через муниципальный фильтр самолично отбирать себе противников.

Появились первые прецеденты бунтов городских элит против попыток губернатора слишком подмять под себя город: вот буквально в последние месяцы Самара, Нижний Новгород, Новосибирск. Но давление на Россию-1 – в терминах Натальи Зубаревич, Россию крупных городов – продолжается, отменены прямые выборы мэров, округа на следующих выборах Думы будут нарезаны так, что крупный город будет разрезан на два или больше частей и к ним будут присоединены значительные сельские территории.

Система требует очень большого обсуждения, я не хочу выносить резких оценок, но вот Россия-1, крупный город как политический субъект при таких нововведениях размазывается. Ему труднее проявить себя в политическом поле.

Масштаб злоупотреблений в день голосования существенно снизился, но административный ресурс никуда не ушел. Вернутся одномандатники. На самом деле у меня нет сомнений, что в одномандатных округах большинство победителей будут лояльны власти, и, кстати, это нормально. Одномандатник всегда стремится к центру, одномандатник всегда стремится завоевать большинство, а потом этому большинству доказать, что он может принести своему округу что-то хорошее, а для этого ему нужно быть договороспособным с властью, такими были большинство одномандатников в первых трех Думах. Но только через одномандатника, живого человека, который связан с избирателем, переизбрание которого, политическая выживаемость зависят от того, поверят ему снова избиратели или нет через пять лет, наша политическая система и, соответственно, публичная политика тоже могут начать меняться.

Источник: Slon

Школа гражданского просвещения может не разделять некоторые взгляды и оценки, высказанные ее экспертами и авторами



нет комментариев




Путь : Главная / / Борис Макаренко: Подданные или граждане
107031 Россия, Москва,
  ул. Петровка, дом 17, стр. 1
Рейтинг@Mail.ru