Обществу граждан - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : Главная / I-класс  
1...34567...10
I-forum-2015. Алексей Макаркин: Российское общество и Украина. Текстовая расшифровкадата: 23 декабря 2015    автор: Редакция сайта editor

Выступление первого вице-президента Центра политических технологий Алексея Макаркина в рамках программы i-forum-2015. Тема выступления - Российское общество и Украина. Стенограмма выступления расшифрована постоянным участником программ Школы Аревик Маркарян (Санкт-Петербург).

Понятно, что украинская тема несет сейчас самый эмоциональный, самый болезненный характер. Но если мы посмотрим на отношения российского общества к Украине в последние четверть столетия, то, пожалуй, за исключением некоторых всплесков, главной характеристикой этого отношения можно считать отстранённость и достаточно равнодушное отношении. Во многом это связано с тем, что россияне вообще уменьшили свой интерес к каким-то событиям, которые происходят за пределами России, а Украина, несмотря на многовековые связи, на многовековое членство в составе Российской Империи, Российского Государства и в составе СССР – это все таки уже другое государство.

Соответственно экономический кризис 90-х годов привел к тому, что россияне стали в большей степени сосредотачиваться на своих проблемах микроуровня: на проблемах семьи, заработков, цен, выживания и тд. Интерес ко всему тому, что находится за пределами этого, он сильно уменьшился. Кстати, это относится не только к внешней, но к внутренней политике, где вся тематика, связанная с выборами, с политическими интригами, с проблемами политического развития страны, воспринимается населением тоже крайне отстраненно и достаточно вне эмоционально и равнодушно, что уж говорить об Украине.

Интересно также, что, с одной стороны, до 2013-2014гг российские СМИ время от времени, в связи с какими-то событиями, вызовами говорили о том, что в Украине сейчас какие-то негативные тенденции, поднимают голову бандеровцы, и прочее, но при этом общество относилось к этому абсолютно отстранённо.

Маленький пример, что до конца 2013г. на российской эстраде был артист под сценическим псевдонимом Андрей Бандера. Как известно, при избрании псевдонима – это работа достаточно интересная, сложная – учитывается в первую очередь мнение аудитории, и раз человек избрал такой псевдоним, то он прекрасно понимал, что оно никак не скажется негативно на отношение к нему со стороны аудитории. Известно, что есть и другой певец – Петлюра, и еще был один артист, который трагически погиб под этим же псевдонимом, в середине 90-х годов. Т.е. два человека, причем совершенно независимо друг от друга, выбрали одинаковые псевдонимы и со стороны общества тоже не было негативных оценок. Такая отстраненность, помноженная на ощущения, что Украина другая страна.

Интересно, что когда социологи опрашивали людей по каким- то украинским вопросам, то негативные эмоции вызывала именно российская попытка сохранить Украину в сфере своего влияние через заниженные цены на энергоносители. Вот здесь россияне говорили, что это недопустимо, это плохо, нужно торговать по мировым ценам раз уж Украина ушла, то и никаких преференций украинцам в ущерб интересам россиян. Вполне такой характерный отстраненный подход и в этом вопросе. Но, сейчас я говорю об отношении Россиян в целом.

В чем здесь была, на мой взгляд, проблема? В России , как и в другой стране, есть свой образованный слой. Это люди, которые генерируют идеи, которые достаточно активно участвуют в общественной и политической жизни, разбираются в политике, интересуются вопросами, находящимися далеко за пределами их частной, небольшой жизни. И вот в этой среде отношения к Украине носило куда более интересный и сложный характер. Сразу скажу положительный интерес к Украине был свойственен двум разным группам этого слоя.

Одна группа, ориентированная на Запад, такие вестернизированные либералы, воспринимали оранжевую революцию, Украину 2014-15гг., как определенный образец. Там было сильное разочарование, связанное с тем, что революция не привела к тем результатам, которая ожидались. Интерес к Украине, сочувствие к Украине, восприятие Украины, как страны, которая ближе к Западу, встало на ту же дорогу, на которую, наверное, хотелось, чтобы встала и Россия. Это остается и в настоящее время, несмотря на все те проблемы, которые есть в двусторонних отношениях. Именно это часть общества, преимущественно выходит на демонстрации в поддержку Украины против войны.

Другая группа, которая проявляла внимательный интерес к Украине – это противоположная группа, это часть, не все, русских националистов, причем националистов не имперцев, для которых Украина несуществующее государство и плод творчества офицеров австро-венгерского генерального штаба, а я имею ввиду русских националистов – этнических – для которых Украина была примером, с одной стороны, строительства национального государства, какой они хотели видеть и Россию, не империей а таким достаточно локальным национальным государством, а с, другой стороны, их интересовал опыт украинского националистического движения, представленность в парламенте националистических политических сил, как опыт партии свободы, который их привлекал. И представление о том, что их коллеги в Киеве добились куда большего успеха, чем они, заставляло говорить об Украине как об образце.

Сразу скажу, что сейчас среди этой части нашего общества произошел раскол. Некоторая ее часть, наверное меньшинство, продолжает симпатизировать, а большинство представителей адептов русского этнического национализма перешли к поддержке ДНР И ЛНР, некоторые отправились туда непосредственно воевать и произошло достаточно значимое размежевании в этих силах.

Что же касается остальной части общества, я имею ввиду вот именно этого активного, образованного, читающего книжки, несмотря на то, что книжные тиражи резко упали. Здесь отношение к Украине носит достаточно драматический характер. Дело в том, что Украина воспринимается большей частью активного слоя россиян, как страна, которая исторически находится в сфере влиянии России., как ее такого рода младший брат. Русские украинцы воспринимаются как один народ, но при этом Украина воспринимается, как страна, которая не имеет своих традиции государственности, более того, страна, которая если хочет дистанцироваться от России , то она погружается в анархию. И в данном случае, задача России это оказать ей братское содействие для преодоления этой анархии.

Достаточно вспомнить, как это формировалось. Еще в советское время, когда в начале 70-х годов стала происходить очень осторожная частичная реабилитация белого движения, стали появляться фильмы о гражданской войне, иные чем до этого, идеологические, пропагандистские только с позиции большевиков, и в этих фильмах белогвардейцы показаны уже с человеческой точки зрения. Например, советский фильм «Дни Турбинных» или не менее знаменитый фильм «Адъютант его превосходительство».

Дальше получается очень интересная вещь. В фильме необходим некий безусловный враг, просто некая враждебная сила, у которой не видно благородства, и вот этой силой становится украинское национальное движение. Ведь, если вспомнить изначально «Белую гвардию» Булгакова, потом переделанную в пьесу «Дни Турбиных», то там главный враг украинские националисты – это Петлюра, вместе с которым в Киев приходит смута, хаос, грабежи. Вот на этом фоне даже большевики для части персонажей выглядят неплохим вариантом, по сравнению с этим хаосом. Там есть еще и такой юмористический персонаж, пародийный, как Скоропадский, который сам становится объектом враждебности этого украинского хаоса, при этом совершенно нелепо пытается провести украинизацию, когда уже его режим рушится. Ну и в конце, как и подобает в этом дискурсе украинскому политику, он трусливо убегает, бросая своих офицеров на произвол судьбы.

Если мы посмотрим фильм «Адъютант его превосходительства», то, опять-таки, мы там видим, очень интересный момент, когда белые офицеры и красные командиры вместе попадают в плен. Подразумевается, что это украинская банда, крайне одиозная, крайне неприятная. Вот это самый, пожалуй, неприятный персонаж этого фильма, и происходит чудо: на очень непродолжительное время белогвардеец и красный объединяются против этой группировки и не только убегают из плена, но и, убегая, фактически громят эту группировку к полнейшему удовлетворению зрителей. Дальше они, конечно, расходятся, и белогвардейцы в знак благодарности отпускают красных, хотя они находятся в численном превосходстве. Здесь стороны соревнуются в благородстве. Единственная неблагородная сторона – группировка некоего «ангела», Кстати, прототипом этого персонажа, которого сыграл Папанов, был вполне реальный украинский атаман, который ничего общего, кроме этого псевдонима, не имел с кинематографическим образом.

Затем, когда СССР распался, то вот эта часть общества восприняла распад СССР, может, драматичнее, чем другие группы, которые были заняты именно физическим выживанием. И именно в образованном российском слое получили в течении 90-х годов распространение идеи, о том, что Украина это страна второго сорта, не имеет право на самостоятельное существование, чей флаг по цветам придуман шведами, либо австрийцами, но все равно какими-то иностранцами. Чей украинский язык является испорченным вариантом русского языка. Причем в условиях когда рухнули традиционные советские авторитеты, говорившие об интернационализме, о дружбе народов и тд., получили распространение тексты их противников. То есть, вот эти идеи, связанные с Украиной как с государством, не имеющим право на свое существование, опирались на книги, на статьи авторов которые были антикоммунистами, причем людей с самыми интересными судьбами.

В течении 90-х годов идет очень активная издательская деятельность. Издаются книги, которые у нас ранее не выходили, и появляется целый ряд книг, скептичных, резко негативных в отношении «украинства» в целом, не просто государства Украины, а украинской идеи. Авторами этих книг были такие персонажи, как князь Александр Волконский, человек очень интересной судьбы, офицер Генерального штаба, человек весьма либеральных взглядов, который в последний период Российской Империи не скрывал своего либерализма и поэтому так и не стал генералом. Кстати, в новой миграции он принял католичество и стал католическим священником. Он стал писать книги по двум вопросам. Один вопрос о важности католицизма для России и второй вопрос, о том, что Украина не является государством и не имеет никаких государственных перспектив.

Ну и другим часто цитируемым в то время автором был советский историк Николай Ульянов, который принадлежал ко второй волне миграции. По окончанию Второй мировой войны он оказался на Западе после многочисленных приключений, о которых он старался умалчивать, как и многие представители второй миграции. Затем он преподавал в Америке и написал книгу против украинского сепаратизма.

Таким образом, к драматическому моменту 2014 года, когда произошел уже открытый конфликт России и Украины, общество подошло в таком спящем положении в общем и целом, но его активная часть, исключая опять таки вестернизированных либералов и некоторую часть националистов, оказались очень серьезно подвержены представлению об Украине как о государстве фактически не имеющим права на существование, государстве второго сорта.

И неудивительно, что в этой ситуации произошла следующая вещь: та активная пропаганда , которая идет по телевидению, она растормошила большую часть населения, которая проснулась от спячки в отношении к Украине, и, смотря телевизор, пришла к заключению, что Украина – это страна глубоко враждебная к России. Но у нас очень много вопросов ещё и к тому, а что же в это время делал более образованный, более критичный и динамичной слой, но он также был подготовлен к восприятию Украине, как противника, как врага.

Поэтому у нас много ведется споров, по поводу того, почему те или иные деятели культуры, литературы, люди, которые имели совершенно прекрасную репутацию и сохраняют ее сейчас, вдруг заняли позицию поддержки российской власти.

Я не думаю, что речь идет о какой-то сервильности или о попытке оказаться вместе с большинством, о некомфортности диссидентства и тд. Речь идет еще и об очень серьезных стереотипах, которые существует и у этой части общества. И многие из них, не знаю все ли, вполне искренне считают, что Украина должна быть в российской сфере влияния. Оно исторически так. А украинство - это какая-то диверсия, рожденная в 18-19 веке, что Крым, безусловно, является российским. В связи с этим характерна знаменитая песня, очень известного нашего барда, Александра Городницкого, про Севастополь как русскую территорию. Этот человек абсолютно никаких не реакционных, наоборот, вполне демократических взглядов, но для него психологически Севастополь – это, конечно, Россия.

Поэтому я бы не стал связывать те процессы, которые происходят в России исключительно с вопросом пропаганды. Это значительно укорененное.

Что происходит в настоящее время? В настоящее время мы видим, что те большие планы, которые были в прошлом году и государственные, и отдельных политиков, политических сил, они в общем и целом не были реализованы. Вот той большой Новороссии из 8 областей, которую предполагалось весной 2014 года создать, так и не сложилось.

Украина оказалась значительно крепче, чем ожидалось. Кроме того именно российский фактор, именно наличие врага в значительной степени поспособствовало консолидации общества. В украинском обществе много внутренних противоречий, не надо его идеализировать, но сам факт, что в условиях экономического кризиса, спада, в условиях по сути войны, украинское общество сохранило свою дееспособность и укрепилось, - это очень, очень значимый фактор.

Еще один существенный фактор – события 2014-2015 годов, которые нанесли серьезнейший удар по такому понятию как «русский мир». Это понятие активно продвигалось очень долгое время с переменным успехом, но все таки находило своих сторонников. И вот сейчас, когда выяснилось, что самопровозглашенные республик ДНР И ЛНР представляют собой республики практически без среднего класса, который уехал. Они представляют собой военные территории, а публичными фигурами являются персонажи, которые вызывают очень серьезные опасения, потому что с ними связана война, то у значительной части общества, соответственно, привлекательность этой идеи очень резко упала. Одно дело – это красивые слова, а другое – их красивая реализация.

Кроме того, в самой России, в ее элитах все более складывается понимание, что Россия не выдерживает такого длительного противостояния. Это создает запредельные риски для российской экономики, что надо выходить из этой ситуации, надо как-то договариваться с Западом. Надо в том числе договариваться с Украиной. Хотя бы о том же самом транзите энергоносителей. Потому что, как мы видим, проекты обходных маршрутов, которые срочно начали разрабатывать, не очень удачны. Проект Турецкого Потока – масштабный проект в сторону Запада – в том виде в котором он предполагался, фактически не будет реализован. В лучшем случае будет одна труба и то только для Турции. Есть проект Северного Потока–2, но он вполне возможно столкнется с политическими ограничениями, поэтому в любом случае придется договариваться с Украиной, хотя бы об этом,

Поэтому сейчас мы видим резкое сокращение и присутствие украинской тематики в российских СМИ. Мы видим резкое сокращение интереса россиян к украинскому вопросу. Россияне все в меньшей степени следят за событиями и в целом на Украине, и на востоке Украины. Россияне все в меньшей степени воспринимают идеи о том, что надо как то воевать. Они достаточно негативно воспринимают идею , что надо оказывать прямую военную поддержку самопровозглашенным республикам. В прошлом году таких симпатизантов было существенно больше, чем сейчас. Их количество уменьшилось, их уже явное меньшинство населения.

И вот в апреле был проведен опрос по поводу целей, которые должна ставить Россия в отношении Украины. Это опрос Левада центра. Перечневый вопрос с множественным выбором ответов.

Самым популярным ответом стало восстановление добрососедских отношений с Украиной - 40% опрошенных.

Второй ответ касался закрепления за Россией Крыма – 26% опрошенных.

На третьем месте развитие экономического сотрудничества между Россией и Украиной – 21% опрошенных.

Например задавали вопрос: А должна ли Россия ставить перед собой цели отстранения от власти нынешнего руководства Украины? Положительно ответило 16% опрошенных, а например вариант «разделения Украины на Восток и Запад», то за такую авантюрную, размашистую политику высказалось только 8% респондентов.

Здесь можно привести такое сравнение с отношением россиян к такой стране как Грузия (по опросам Левада-центра – прим. Ред.).

В 2008 году более 70% опрошенных относятся плохо. Понятно: война в России воспринималась исключительно как агрессия со стороны режима Саакашвили, поэтому плохое отношение вполне объяснимо.

2010 год. Саакашвили все еще президент, но активная пропаганда резко уменьшилась, Грузию вспоминают по ТВ только по большим случаям. И только около 45% опрошенных относятся к Грузии плохо.

2015 год. Почти идиллия – 33% и 48% опрошенных относится соответственно плохо и хорошо. Грузию российское общество практически амнистировало.

Украина. Январь 2014 года. Уже в самом разгаре революция, Майдан, но российские СМИ ещё ведут себя достаточно осторожно, и 66% опрошенных относятся хорошо, а 26% опрошенных относятся плохо.

Январь 2015 года. По сути дела военный период заканчивается, и цифры ровно наоборот – 64% опрошенных относится плохо. А вот дальше были подписаны известные Минские соглашения, об Украине стали говорить меньше, практически перестали употреблять слово «Новороссия». Уже через два месяца – Март 2015 года – 31% опрошенных относится хорошо, а 55% опрошенных относится плохо. Я думаю, что если события будут развиваться в том же направлении, примерно будет такое же отношение, как к Грузии. Снова мы будем относится к Украине существенно лучше, чем в 2014 году и в настоящее время.

Здесь есть, наверное, две проблемы.

Первое – это отношение самой Украины к России. Я только что несколько иронично сказал, что мы амнистировали Грузию в нашем общественном мнении, но понятно, что любые отношения – это улица с двусторонним движением, поэтому если российское общество, а тенденции, как мы видим к этому есть, снова начнет относиться дружелюбно, то в Украине вряд ли забудут весь этот драматическим опыт 2014-2015 гг., и в Украине отношение к России вряд ли станет таким же хорошим, каким было раньше. Ранее были очень высокие цифры симпатии к России.

Сейчас в обозримой перспективе вряд ли это изменится и поэтому России придется иметь дело уже с совсем другой Украиной.

И второй аспект: это отношение российского образованного слоя. Я уже говорил, и довольно много, что именно представления об Украине как о «руине», о несложившемся государстве со стороны образованных и продвинутых россиян способствовало тому, что политика власти в украинском направлении получила столь большую общественную поддержку, и столь же ясно, что эти настроения вряд ли серьёзно изменятся, потому что они мало зависят от того, как Украину показывают по ТВ, в каких объемах. Это проблема уже внутренняя, самого российского общества. Тут нужно попытаться как-то переосмыслить, как то понять Украину, своего соседа, понять его проблемы и интересы. Это, наверное, проблема не менее сложная, чем как-то изменить отношение в Украине к России. Поэтому, я думаю, что в ближайшее время, если подходить достаточно реалистично, оптимумом будут такие прохладные отношения, которые уже не будут носить демонстративного братского характера, а которые будут носить еще более отстроенный характер, чем раньше. Вот это, наверное, тот минимум, на который можно реально выйти в среднесрочной перспективе. Постепенно может начаться двустороннее осторожное движение, которое может продлиться достаточно длительное время. Я думаю, острую конфликтную фазу мы уже сейчас завершаем, но это не означает, что дальнейшие перспективы будут выглядеть такими оптимистичными. Спасибо!



Подробнее
I-forum-2015. Михаил Фишман: СМИ и пропаганда: вчера и сегодня. Текстовая расшифровкадата: 07 декабря 2015    автор: Редакция сайта editor

Выступление журналиста, главного редактора The Moscow Times, ведущего авторского шоу на телеканале "Дождь" Михаила Фишмана в рамках программы i-forum-2015. Тема выступления - СМИ и пропаганда: вчера и сегодня. Стенограмма выступления расшифрована постоянным участником программ Школы Мариной Потехиной (Санкт-Петербург).

Так уже сложилось исторически, в течение нескольких лет, что я отвечаю за журналистику. Я старался от этого уйти и пытался в последние разы про что-то другое разговаривать. А сейчас решил вернуться к журналистике. Но я это решил сделать не просто так, а потому, что, когда возникла идея поговорить про состояние журналистики в России и пропаганды, я как-то задумался и подумал, что это действительно важная и серьезная тема, и чем дальше, тем более серьезная и важная. Вообще, в принципе, на протяжении всех этих последних лет, что я занимался политической журналистикой, мне приходилось писать и про цензуру, и про то, как мой цех (в широком смысле) работает в России, о том, что можно, что нельзя, - потому что это тоже часть политики. Но я как-то все время это делал через силу, потому что это вроде не самый серьезный вопрос. Есть вопросы более серьезные в той политической журналистике, какой я привык заниматься. Тем не менее, мы пытались писать статьи, а это такая не простая тема для того, чтобы про нее писать и как-то за нее схватиться, потому что это постоянно ускользающий предмет. И я помню, что один из выводов, к которому я приходил, когда писал про цензуру в России, в 2006 году или 2007 году заключался в том, что цензура и вообще управление медиа и повестки дня устроена в России так, что она есть, но это такая штука, с которой легко. В том смысле, что если вам, например, надо сформировать в России справедливый и честный суд, то у вас не получится, скорее всего, это сделать быстро, потому что это потребует от вас огромных усилий, напряжений и политической силы воли, да и не факт, что получится. А с цензурой, сделать так, чтобы пресса была свободна, очень просто: просто отпустить руку с кнопки, и все заработает. И в принципе, мы даже видели, как это происходит в 2011 году, когда в России были протесты. Там политическое начальство слегка занервничало, немножко растерялось от того, что все это было неожиданно, и тут же изменилась картинка в телевизоре. Сегодня она такая, а на следующий день уже другая. Прямо было видно, как это произошло. Действительно, кто-то ослабил рычаг, и сразу все стало по-другому. Потому что люди сами хотят действовать иначе, говорить по-другому. И в этом смысле это такая вещь, которую будет просто изменить. По крайне мере, я из этого исходил, когда про это писал.

Второй вывод, как работает пропагандистская машина в России, заключался в том, что это цепочка неформальных отношений и обязательств. В отличие от советских времен, когда был условный цензурный комитет, который отвечал за информационное содержание, был человек, который эти занимался. Сейчас мы тоже знаем людей, которые вроде как за это отвечают, но никакой формальной цензуры нет, в Конституции ее нет тем более. Формально у нас все свободно. И поэтому, один из выводов был в том, что никого за руку не схватишь. Это, во-первых, самоцензура, все приспосабливаются к правилам. А во-вторых, это цепочка неформальных отношений, звонков и так далее.

При правительстве есть всякие аналитические центры, которые пишут разные хорошие проекты, что надо поменять, какие нужны реформы, чтобы сделать жизнь лучше, и так далее. Таких центров много, и там работают вполне симпатичные люди. И меня позвали, буквально пару недель назад, чтобы поговорить, что нам делать со СМИ. Что государство должно сделать с прессой, чтобы было лучше. И я понял, что я не знаю, что сказать. То есть, вдруг стало понятно, что мы находимся в какой-то новой стадии отношений государства и прессы. У них есть бумажка, в которую они хотят по пунктам записать, что надо сделать, чтобы ситуация изменилась, и как она вообще изменилась за последние годы. Если смотреть неформально, то она, в общем, не изменилась никак. Структура собственности осталась той же самой, как была. Ну да, наверное, для того, чтобы конкуренция была лучше, должны быть частные СМИ, в том числе, когда речь идет о главных информационных ресурсах (о телевидении). Но это было также верно и 10 лет назад. В этом смысле ничего не поменялось. И тем не менее, есть твердое понимание и у меня и у моих собеседников, что ситуация кардинально изменилась по сравнению с тем, что было 10 лет назад. Как это записать? Вот они спрашивают: «Что нам поменять, чтобы заработало? Какие рекомендации вписать? Пусть не этому правительству, пусть это будет будущему правительству. Чтобы улучшить ситуацию, чтобы конкуренция была сильнее, чтобы пресса была лучше, чтобы положение дел в этой отрасли было более пристойным». Если мы сравним статистику количества предупреждений и формальных вмешательств со стороны Роскомнадзора сегодня в деятельность средств массовой информации и 10 лет назад, то мы увидим, что есть огромная разница. И сегодня Роскомнадзор ведет себя гораздо жестче: выписывает предупреждения направо и налево. И это, конечно, некоторый показатель того, что свободы стало меньше. Никаким образом, кроме того, что мы все понимаем, что сегодня та пропагандистская истерика, которую мы наблюдаем по телевидению, вся система, которая ее обслуживает, уже имеет мало общего с тем, что было 10 лет назад, мы никак не можем записать. Записать «прекращайте все время кричать на ток-шоу, попробуйте разговаривать нормально» как-то не получается, это непонятно, что это значит, как мерить тон и тембр голоса. И в этот момент мне стало совершенно понятно, что мы находимся совсем в другой реальности. И эту новую реальность хорошо бы как-то попробовать для себя понять. Тогда она будущему правительству действительно когда-нибудь пригодится.

И, собственно, что важно? Когда ты говоришь про картину дня, которую обыватель наблюдает, то важно всегда наличие иной точки зрения. Не важно, какой, важно, чтобы была какая-то альтернатива. Важно, чтобы был свободный поток информации, и можно было выбирать. Очевидно, что за последние 10 лет ситуация изменилась, в том смысле, что независимая пресса, которая формирует свою неподконтрольную повестку дня, стала статистически, в смысле влияния на общественное мнение в России, незначимой величиной. Грубо говоря, того, что не показывают по телевидению, больше не существует. И государство может, в принципе, просто из этого исходить. Более того, оно это и делает. Раньше это было не так. При той же структуре собственности, да, при чуть более широком газетном рынке, при чуть большей вольности и свободе на телевидении, тем не менее, было не так. Пример: один из центральных политических сюжетов, который прямо сейчас разворачивается в России – это дело псковского губернатора Андрея Турчака, который, то ли заказывал, то ли не заказывал избиение журналиста Олега Кашина в 2010 году. Если мы посмотрим на тех ресурсах, которые мы привыкли видеть (интернет, социальные сети), то мы поймем, что это очень важный для нас сюжет. Если я заговорю об этой важной истории с кем-то на улице, то скорее всего, я просто столкнусь с непониманием, о чем идет речь. Просто люди не знают и всё. Кто такой Турчак? Где он работает? Они могли слышать про историю с Кашиным, потому что тогда медийная повестка была другая, и про это говорили. А сегодня про это не говорят по первому и второму каналу телевидения. В «Комсомольской правде» тоже, наверное, ничего не было. Этого сюжета просто нет. В этом смысле, это очень важное изменение. Оно, по сути, означает важнейшую вещь: вся политика сегодня сводится к пропаганде. Политика равна пропаганде, а пропаганда равна политике. То есть, политика – это то, что государство считает таковым считать. Я утрирую, понятно, что это не совсем так. Понятно, что всегда есть какие-то интересы, которые так или иначе решаются, конфликтуют друг с другом, и так далее. Но политическая повестка дня, которую государство предлагает нам видеть, она является единственной. В этом смысле, ситуация действительно похожа на ту, которая была в советское время. То, что нам предлагают считать политикой, ею и является. Никакой альтернативы тому, что телевидение предлагает нам смотреть, не существует. Нет публичной политики, нет никакой дискуссии, нет ничего, что решается свободно от политических инстанций. Этого ничего просто не существует. И это, собственно, и есть тот важный тезис, на котором я хочу настаивать.

Действительно, есть много общего между тем, что происходит сейчас и тем, что происходило в советское время. И мы именно этим должны руководствоваться, когда мы пытаемся понять мотивации, которые за этим стоят. Например, арестовали губернатора Коми и всю его команду. Мы видимо должны исходить из того, причем там есть разные интересы, которые за этим стоят, что наверху было решено, что нам нужно сейчас продемонстрировать такую историю. И именно под нее подгоняется реальность. Это принципиальное отличие от того, как работает свободное общество в стране с конкурентной политикой. Телевизионная картинка является конечным продуктом в чуть более широком смысле во всей этой специальной операции. Получается, что мы попали в такую советскую реальность, где была единственно работающая пропагандистская машина, и она являлась буквальным выражением государства и его интересов. И вот мы наблюдаем ту же картину. С одной стороны, да, так оно и есть. И раньше мы понимали, что государственное телевидение является филиалом Администрации президента, но теперь это его front desk – то, что мы получаем на выходе. И технологически тоже все вроде бы, похоже. На НТВ работал журналист Гольденцвайг, которого уволили за то, что он какому-то немецкому каналу что-то там ответил на какой-то вопрос про Путина и санкции. И его уволили с НТВ. После этого он рассказал, как работает корреспондентский пункт НТВ в Германии. И та картина, которую он описывает, очень похожа на то, как работал какой-нибудь советский корреспондентский пункт в той же Германии или Вашингтоне. Когда мы рассказываем про Европу, нам надо рассказывать, как там процветают пороки. И вот он получает установку сверху, что ему надо найти какого-нибудь маргинального политика, который покажет искаженную, конечно, картину, и будет критиковать со своих маргинальных позиций, которые здесь в России будут выданы как центральные. Собственно, наверное, так же это и работала в 70-80-е годы, тоже искали каких-то фриков, которые как-то там тоже критиковали ход американской политики, допустим. Технологически, да, похоже. Содержательно, мне видится ряд принципиальных отличий.

Вот недавно на ресурсе colta.ru несколько анонимных сотрудников телевидения рассказали о своих впечатлениях о работе в последние годы на ТВ. Я просто процитирую бывшего сотрудника второго канала: «Была летучка в феврале 2014 года, когда главный редактор сказал, что начинается холодная война. Не информационная, потому что про информационную все понимали, что она началась раньше, а холодная, которая для многих была атавизмом. Он сказал, что наступила эпоха, по сравнению с которой 70-80-е – детский лепет. Поэтому, те, кто участвовать не хочет, могут найти себе какую-нибудь другую сферу деятельности». Вот очень интересно, что это такое, по сравнению с чем, то что было раньше - это «детский лепет»? Что это значит в переводе на русский язык? Мне представляется, что здесь есть два важных отличия от того, что мы видим сейчас и того, что мы наблюдали в 70-80-е годы, с которыми все интуитивно сравнивают нынешнее время, включаю этого же самого главного редактора второго канала. Ну, во-первых, у нас даже близко сегодня нет в этой повестке дня, в этой пропагандистской картине, которую нам рисуют, установки на гуманизм, что было не так, когда мы смотрели советские новости. Это даже стилистически другая картина. На самом деле, это не детский лепет, а пожилой лепет, потому что, вы вспомните, как это было в 70-80-х годах. Сидит такой пожилой ведущий, что-то такое бубнит про мир во всем мире, про недостатки капитализма, про наших друзей в Африке, и так далее. Но пафос у него гуманистический. Если недостатки у американцев, то мы им поможем, всех будем потихоньку вытаскивать куда-то в наше светлое коммунистическое будущее. Сейчас это принципиально другая картина. Когда нам про внешнюю политику рассказывал Сейфуль-Мулюков, то дискурс, с которым этот человек сидел в экране телевизора и как-то наукообразно рассуждал о положении дел в Египте или на Кубе, он сегодня, в принципе, невозможен. Мы его сегодня на телевидении просто не увидим. Более того, этот самый дискурс позднесоветских коммунистических социалистических идеалов, он бы себя чувствовал очень неуютно. Неслучайно Евгений Примаков, выходец из той же среды, на самом деле, чем дальше, тем сильнее критиковал положение вещей, в той мере, в какой он мог себе это позволить.

Сегодня пропаганда, которая, я еще раз повторю, является синонимом политики, устроена принципиально иначе. Она нацелена на истерику, на возбуждение ненависти, на поиск врагов. Она принципиально противоположна по смыслу тем установкам, которые были тогда. Нет идеи, что мы воспроизводим застой, мы этим больше не занимаемся. И этому, видимо, тоже есть вполне понятное объяснение. Если мы вспомним про ситуацию 70-80-х, тот самый застой, с которым мы инстинктивно хотим себя сравнивать сегодня, то мы видим, то его смысл в том, что ничего действительно не меняется. Да, лучше не будет, но и хуже не будет тоже. И все всегда совершенно одинаково. В застое нет ни продвижения вперед, но и агрессии тоже нет, потому что нет пассионарности. Сегодня это не так, в частности, потому, что сама эта машина, которая вынуждена отвечать на вызовы текущего момента, она находится в другом положении, в другом политическом контексте. Она вынуждена отвечать на вопрос: «А что собственно случилось? Почему тот экономический рост, который был с начала нулевых и до конца десятых куда-то делся?» Она должна постоянно искать и предлагать политический суррогат тому ощущению роста и растущего комфорта, который был у людей еще совсем недавно, который они хорошо помнят, и который они хотят естественным образом воспроизводить. В период застоя ничего такого не было, не надо было постоянно жить лучше-лучше-лучше. Ни у кого не было никаких специальных запросов по этому поводу. Поэтому члены Политбюро и те, кто управлял пропагандой, могли себя чувствовать совершенно спокойно и уверенно, у них все было в порядке. К ним никто не предъявлял претензий. Теперь эти претензии возможны, и на них надо отвечать. Поскольку экономически отвечать не получается, то ищутся другие возможности это делать. И пропаганда становится, тут я говорю вполне банальную вещь, главным средством восполнения этого дефицита.

Кто-то сказал, и это мне тоже кажется очевидным, что в том числе война на Украине есть пропагандистский ход. Она продиктована соображениями пропаганды. Если совсем грубо говорить, вся война затеяна для того, чтобы нам показать ее по телевизору. Вы скажете, что очевидно, что там есть другие причины. Очевидно, что было раздражение вмешательством Запада в то, что представляется переворотом в Киеве. Если мы послушаем официальную риторику, мы в ней увидим всегда искренние ноты. Мы прочитаем статью секретаря Совета безопасности Патрушева, как американские спецслужбы спонсировали Майдан. И мы ему, в общем, верим в то, что он так думает. И решения принимались, исходя из этих соображений. То есть, дело не в том, что нам хотели картинку показать, а в том, что они действительно испугались, что Америка напала на сферу российских интересов, грубо и беспардонно. И необходимо дать ответ, а то мы все пропали. Да, это так, но это еще одна производная самой пропаганды. И здесь очень хорошо про это сказал Глеб Павловский, мысль которого заключается в том, что политическое руководство России попало в ловушку собственной пропаганды. Оно само показывает картинку, сама ей верит, и действует исходя из этого же. То, чего авторитарная власть делать, наверное, не должна. Это, по крайней мере, не разумно. В этом смысле, Кремль и политическое руководство страны являются такими же жертвами той самой пропаганды, которую они производят, как и обыватели, на которых она эту пропаганду нацеливает. И мне эта мысль кажется очень верной. И поэтому они искренне возмущаются. Это, знаете, похоже на ситуацию, когда, например, переписываешься с кем-то по скайпу. Тебе кто-то пишет, а ты не успел ответить. А потом он сам себе начинает отвечать. И это очень важное отличие того, что мы видим сейчас от того, что было тогда.

И еще одно важное отличие заключается в том, что нынешнее положение вещей, оно не видится гармоничным образом тем, кто нам эту картину мира хочет представить. Она слишком не идеальная. Она слишком не ровная. Она слишком кривая. В ней ничего не сходится. В ней непонятно, почему что происходит, и как это объяснить.

Вот вчера из псковского областного парламента выгнали депутата, выпускника Школы, Льва Шлосберга. Собралась палата, все проголосовали и выгнали. Выгнали его за что? Формально, за то, что прокуратура нашла то, что он вроде в суде давал показания, а депутат вроде не имеет права этого делать, прокуратура то ли настаивала на этом, то ли не настаивала, не очень ясно. Что ему говорили депутаты, которые выступали там: «Ты – щенок госдепа, ты работаешь за печеньки, ты – враг России». Идеологические основания совершенно перепутаны с формальными, и представляют из себя такую кашу. Есть некий front desk в виде прокуратуры, которая пока не может (хотя это происходит время от времени) себе позволить в отличие от советской партийной структуры, сказать: «Депутат Лев Шлосберг не оправдывает доверия, мы изгоняем его из своих рядов». Так прокуратура поступить пока не может. Она говорит, что он что-то нарушил. Тут вскакивают заднескамеечники. Это тоже такой институт, которого в советском режиме не было (депутаты, депутаты Думы, ведущие на телевидении), которые для широкой публики разъяснят, что на самом деле произошло. Конечно, мы ведь все понимаем, что дело не в том, что он нарушил этот несчастный закон, а в том, что он работает на вражеские интересы. Вот в этом собственно вся причина. Такое смешение представляется невозможным в советском дискурсе, когда с одной стороны, мы боремся с исламизмом, с мировым терроризмом, и вроде как, продолжаем это дело. С другой стороны, проводим в Чечне миллионные митинги фактически в поддержку, по крайней мере, против карикатур, за которые были убиты художники, которые их рисовали. Это очень странная картина мира. В ней не сходится одно с другим. И это тоже то, что мы сегодня видим.

Теперь вопрос в том, почему так получается. Откуда берется эта истерика, и что она на самом деле означает. Ясно, что мы попали в ситуацию, когда то, что показывают по телевидению, работает. Катализатором всей этой настройки пропагандистской машины конечно стала война на Украине, мы это понимаем. Понятно, что сейчас уже действуют другие правила, не такие, про которые я говорил в начале, про ситуацию десятилетней давности, когда это была самоцензура, звонки и так далее. Теперь это гораздо более формализованная система, в этом смысле, более советская, если угодно. Тоже понятно, что она еще нуждается в своем изучении. Но вопрос все-таки заключается в том, почему это так хорошо работает? Это уже удивительно, если вдуматься. У нас экономический рост остановился уже больше года назад, у нас падение реальных доходов населения является объективным фактом, и люди уже должны его чувствовать. Почему люди согласны не обращать на это внимание? Почему они кивают головой, когда им рассказывают, что давайте от этого сейчас отвлечемся и будем думать о том, как мы боремся с Америкой? Насколько я понимаю, даже в Кремле не очень понимают, почему это происходит. Они сами не верят тем социологическим рейтингам, которые они сами и заказывают. Они хотели бы знать правду, но они видят, что рейтинги не падают, и они говорят: «А как это? Почему? Что-то не так, они должны уже упасть». В общем, все находятся в недоумении.

Мне кажется, важно то, что что-то должно быть в этой картине мира, что находит живой отклик. Иначе бы это не работало. Когда Патрушев рассказывает, как Мадлен Олбрайт пыталась украсть нефть из Сибири, я верю, что он в это верит, хотя это представляется крайне сомнительным, просто в силу некой гротескности этой картины. Тем не менее, тот же самый Патрушев попадает в ту же ловушку, в которую попадают все остальные, когда считают, что что-то такое действительно происходит: украсть - не украсть, нефть – не нефть, но какой-то тлетворный замысел зреет, и мы являемся его потенциальной жертвой, и чуть не стали реальной. И вот объединение на этой почве конечно роднит и Патрушева, и обывателя. Но я помню, когда в то время, еще более свободное, когда у нас была перезагрузка с Западом, когда была оттепель, люди были согласны с тем, что власть у нас никуда не годится, но все равно при этом параллельно подозревали, что Америка хочет нас сожрать. Каким-то образом, эта штука засела внутрь общественного сознания и там чувствует себя совершенно комфортно.

Если мы посмотрим на то, как люди реагируют на внешне политическую повестку в целом по опросам, то мы увидим, что в общем-то у российского общества вполне мобильное сознание. Ему как власть скажет, так оно себя и ведет. Власть скажет, что будем объединяться с Западом, отношение к Америке улучшается. Будет разыгран какой-то кризис или наступит кризис, война в Ираке, в Косово, политическое руководство подаст соответствующие сигналы через телевидение, и отношение упадет. И это все время такая волна. И люди привыкли, что они могут относиться в этом смысле по-разному, они сами про себя это знают. Мы может и не рефлексируем на эту тему, но мы чувствуем себя комфортно. Мы знаем, что сегодня так, а завтра будет по-другому. Даже когда начиналась история с Украиной и у людей спрашивали: «Как вы думаете, это вообще надолго?», они отвечали: «Нет, мы сейчас разберемся. Сейчас обострение, но потом все будет хорошо». Серьезных последствий никто не ждал, потому что все привыкли, что это такая виртуальная штука, мы сами с собой в каком-то смысле разговариваем. Оказалось, что это не так. И российское общественное сознание попало в совершенно новую ситуацию постоянного наращивания антизападных настроений внутри себя.

Социолог Левинсон, с которым я разговаривал, говорит, что это новая реальность, такого не было. Такой степени эмоций, по отношению, в первую очередь, к США, не было в России никогда в течение столь продолжительного периода. В том числе, видимо, и в советское время. И, если я правильно понимаю, социологически этот феномен тоже не изучен. Но если мы посмотрим на данные американских социологов, то Россия, в общем, более-менее лидер по антиамериканизму в мире. Она практически на равных с такими странами как Иордания, Египет, Палестина. Россия находится в этом ряду, но ни ментально, ни социально, ни экономически, - ни по каким параметрам, по которым мы можем смерить положение общества, никак с ними не совпадает. Это абсолютно другой мир, абсолютно уникальный, который сам по себе. Он сейчас растет, и мы наблюдаем за тем, как это происходит. Я не социолог, и мне трудно сказать, куда эта кривая выведет. Но то, что мы наблюдаем теперь – это некий новый важный феномен тяжелого ресентемента, который представляется очевидным. Кажется, что мы действительно наблюдаем некую новую реальность. Вот эту новую реальность пропаганда формирует, а с другой стороны, ее же и воспроизводит. Как отличить эти эмоции от самой пропаганды, уже становится непонятно. Это некий такой порочный круг, самовоспроизводящийся механизм. И Кремль в большой степени является его заложником. Политически мы это, безусловно, видим. И видимо в этом и есть тот диагноз, про который я бы сказал тем ребятам из аналитического центра при правительстве, когда бы они спросили меня, что же действительно у нас происходит. А происходит у нас то, что мы попали в ситуацию, в которой мы не можем просто взять и убрать руку с кнопки и вернуть Марианну Максимовскую на Рен-тв или даже чуть-чуть понизить градус дискуссии на какой-нибудь передаче, или позволить газетам писать больше. Мы (как власть, как правительство, в широком смысле) попали в некоторую другую реальность, заложниками пропаганды и картины мира которой мы сами становимся, которую мы пытаемся рисовать, и каждый раз должны это делать все более и более жестко и агрессивно.

Когда речь идет о другой стороне медали, о политической независимой журналистике, то это же связанные вещи. То, что происходит в независимой прессе, она испытывает те же самые метаморфозы, только в обратном направлении. То есть, если набухает и нарастает новый мир, новая реальность, то в независимой журналистике исчезает старая. И это два взаимосвязанных, и в некотором роде, симметричных процесса.



Подробнее
I-forum-2015. Максим Трудолюбов: Два Града: чем схожи Россия и США. Текстовая расшифровкадата: 07 декабря 2015    автор: Редакция сайта editor

Онлайн-беседа с редактором отдела "Комментарии" газеты "Ведомости" Максимом Трудолюбовым на тему "Два Града: чем схожи Россия и США" проходила 16 и 23 августа 2015 года в рамках программы i-forum-2015. Ведущие: Александр и Светлана Шмелевы. Стенограмма беседы расшифрована постоянным участником программ Школы Мариной Потехиной (Санкт-Петербург).

Часть 1

Светлана Шмелева: Здравствуйте. Мы начинаем очередную сессию on-line Форума гражданского диалога. И сегодня мы встретились в одном из кафе в Москве с Максимом Трудолюбовым, нашим постоянным экспертом и большим другом Школы. Кроме того, Максим является редактором отдела комментариев газеты «Ведомости», которую, я надеюсь, вы все читаете. И особенно, раздел комментариев, который, на мой взгляд, может вызывать только восхищение. Максим, спасибо большое, что поддерживаешь нашу площадку. И я передаю тебе слово. Мы договаривались говорить сегодня о темах, которые звучат в мире.

Максим Трудолюбов: Насколько я понял вопросы, которые возникли, речь идет о том, чем живет общество там, где нас нет. Так получилось, что я провел некоторое время в США, и про Америку, наверное, знаю больше, чем про какие-то другие части света. По крайней мере, в том, что касается того, что обсуждают люди. На самом деле, главное – это то, что они обсуждают ровно то же, что обсуждают и здесь. Просто, то, что бросается в глаза, когда задумываешься невольно о разнице – это то, что в медиа отражаются другие вещи. То есть, в российских медиа отражается не совсем то, о чем обычно говорят люди. В то время как в американских медиа отражается как раз более-менее то, о чем они говорят. Они говорят о самых обычных вещах, включая чистоту улиц, пробки на дорогах, школы, затраты на лечение, на лекарства, - в Америке это очень актуальные вопросы. И этим, прежде всего, и занимается медиа. То есть, СМИ в очень маленькой степени интересуются миром и международной жизнью. А здесь, наоборот, СМИ наполнены всякой международной тематикой. Это прямо бросается в глаза.

Светлана Шмелева: Спасибо. Если мы говорим о международной тематике, а как она освещается в Америке?

Максим Трудолюбов: Ну, если честно, то в минимальной степени. Она возникает в СМИ в тех случаях, когда становится политическим фактором. Сразу нужно оговориться, идеализировать какие-либо СМИ, в том числе, американские, совершенно бесполезно. Там это просто более естественная и менее управляется среда, чем здесь. Но от этого она не становится более образцовой. Просто очень много журналистов, разных СМИ, которые следуют логике новостного цикла, различных интересов и того, что сейчас происходит. Например, сейчас в Америке начинается подготовка к выборному сезону. Соответственно, как только в обсуждении между кандидатами или теми, кто их критикует или одобряет, возникает какая-либо международная тема, то соответственно, она появляется в СМИ. Но это не Россия, например. Это, прежде всего, ближайшая к Америке заграница в виде, в основном, Латинской Америки (в связи с миграцией) и Ближний Восток (в связи с тем, что Америка там активно присутствует). И Америку очень много критикуют, в том числе, и в ней самой за то, что она туда влезла. И все, что связано, например, с Исламским Государством, деятельность которого запрещена на территории РФ, - все это тоже очень горячо обсуждается. Но исключительно в тех небольших контекстах, которые связаны с политикой в принципе. Люди заняты тем, что касается их непосредственного здоровья, обучения, быта, качества города.

Александр Шмелев: Я понимаю, что мы бьем в то место, про которое уже два раза было сказано, но, поскольку большинство наших слушателей из России, естественно, у них все время вопрос про то, насколько обсуждается именно Россия. Понятно, что она обсуждается очень немного. Но есть ли ощущение, что она стала обсуждаться больше в последние полтора года с начала украинских событий?

Максим Трудолюбов: В принципе, то, как освещается Россия – это хороший пример, на котором видны дефекты западной медийной индустрии. Потому что люди быстро хватаются за то, что легко. А легко – это образ Владимира Путина, который очень медийный и яркий, и он давно превратился в такого антигероя. По поводу него там шутки, ужасы, странные истории. Если про Россию что-то может быть интересно и популярно – это какая-нибудь история про Путина. То есть, добиться того, чтобы объяснить что-то по существу про Россию, в принципе, довольно трудно. Но опять же, мы говорим про массовую аудиторию.

Надо сказать отдельно, что существует огромное экспертное сообщество в США, в том числе, какая-то его часть занята Россией. И то, как они это делают, в значительной части, это очень качественный продукт, что меня самого удивило. Я очень много читал и видел всяких так называемых экспертных продуктов в виде докладов, статей, книг, большую часть которых нельзя отбросить и сказать, что это ерунда, или что люди что-то не знают, или у них какая-то политическая подоплека. Интересно, что политическая подоплека начинается как раз потом. То есть, экспертное знание существует на очень хорошем уровне. Потом, в политическом процессе, как это используется - это уже другой вопрос. Но тут другая логика. Мне кажется, в качественных СМИ бывает неплохо и довольно четко поданы какие-то темы по России, в экспертном знании существуют довольно качественные материалы по России. Но выходя на политический уровень, это знание как бы стирается, растворяется в политической логике, которая требует отвечать на запросы избирателей. Тут можно по-разному это все объяснять. Какой-нибудь условный кандидат или действующий конгрессмен должен ориентироваться на избирателей, то есть, он может говорить о России только определенным образом. Потому что известны те группы населения и известно, как они думают про Россию. И очень многие из них – это меньшинства (украинские, прибалтийские, польские). То есть, если мы говорим про те меньшинства в Америке, которые вообще что-то знают про Россию – то это те, которые знают про нее все плохое. Это научный факт. Этим отчасти объясняется специфический уклон американских СМИ в адрес России. Это некое отражение. Это не то, что журналисты сидят специально придумывают, что бы плохого написать. Это сочетание факторов, которые состоят из того, что Путин – интересный медийный персонаж, и он вызывает в контексте западных СМИ, надо признать, ироничную реакцию. Это реальные факторы на счет того, что существуют избиратели, для которых Россия – это некоторый негативный фактор, как они считают.

И я думаю, причина в том, что в Америке вообще не существует никакого консолидированного российского интереса. Несмотря на довольно большое русскоязычное присутствие в США, этот интерес никак не оформлен: нет диаспоры, нет какого-то мощного лобби, которое чего-нибудь бы постоянно добивалось. Есть лобби, которые постоянно чего-то добиваются, но это, как правило, представители небольших групп (польские, армянские, украинские). Российской (или русской) группы там нет.

И, чтобы закончить с этим, я хочу сказать, что ни один из этих факторов я бы не делал каким-то основным. Это действует все вместе. Я думаю, что в России нам нужно по этому поводу как-то очень сильно успокоиться.

Светлана Шмелева: Максим, возвращаясь к таким бытовым темам, я хотела спросить, скажем, о газете «Ведомости». Как часто она сама обращается к таким тематикам. Так как я с уважением отношусь к «Ведомостям», я хочу сказать, что понимаю, что эта газета, прежде всего, имеет цель быть средством массовой информации. Насколько там включены эти бытовые темы? Есть ли вообще спрос? Как ты видишь русскоязычную часть аудитории на какие-то конкретные тематики (медицина, например)?

Максим Трудолюбов: Я думаю, что спрос, конечно, есть. По «Ведомостям» немного трудно судить, потому что у нас не очень массовая аудитория. Она не маленькая, но она при этом и не массовая. И она в основном состоит из людей, которые имеют отношение к политике, бизнесу; то есть, люди, которые что-то уже понимают. Для них, безусловно, важны политические вопросы, направление развития; но это не вопросы, непосредственно связанные с потребителем. Мне кажется, для более массовых изданий, особенно для телеканалов это по идее, должно быть интересно. Но в силу каких-то обстоятельств, в России сложилась довольно интересная обстановка, когда мы получаем по очень массовым СМИ программы, практически целиком состоящие из иностранных сюжетов, или сюжетов, связанных с Россией косвенно. Или же сюжетов, в которых Россия играет некую роль, но одну из ролей. Например, сюжет (когда некоторое время назад активно обсуждались вопросы с футболом) про Международную футбольную ассоциацию и ее президента. И там Россия играла роль такого белого рыцаря, который идет и спасает благородного Йозефа Блаттера, которого заклевали заокеанские враги, которые хотят его сместить и поставить на его место кого-то другого. И этому посвящается гигантский сюжет на 15 минут, который построен как документальное кино с какими-то событиями. И это не имеет отношения по большому счету вообще ни к кому, да и не особо там что-то правда, если честно сказать. Но людям почему-то это интересно. Я уже не говорю про Украину. Но есть сюжеты, которые не касаются и Украины. Это, например, сюжет про Грецию или Францию, где что-то происходит, где что-то у кого-то болит, и это вероятно как-то связано с той логикой, которая была еще в СССР, когда нужно было показывать, как у них все плохо.

Но я думаю, что сейчас это все намного сложнее. То есть, тут задача показать, что вообще мир – это такое место, где Россия – это такой мировой деятель, как некая единая персона. И это мировой герой, который сражается за обездоленных; за тех, кто страдает; и главным образом, сражается за тех, кого преследуют из Вашингтона. А Вашингтон – это другой герой, только очень плохой, и он преследует тех, кого защищает Россия. И это, в принципе, очень увлекательная драма. Ее можно разыгрывать бесконечно. Совершенно за кадром остается то, что происходит внутри самой России и, мне кажется, в принципе, это сделано очень удачно, потому что смотреть все это довольно интересно. То есть, в отличие от советского телевидения, которое было скучное, сегодняшнее телевидение довольно безумное, но не скучное. И в нем отсутствует внутренняя повестка дня. Более того, мне кажется, людям, вообще говоря, это даже нравится. Потому что, а вот какой интерес, в сто пятидесятый раз обсуждать дороги? Ну, дообсуждались уже, а что-то изменилось?

Светлана Шмелева: Скепсис по поводу разделения людей слова и дела – это такая частая история, начинающаяся как раз с советского времени. Но я бы все-таки хотела продолжить тот же вопрос, но в контексте даже экспертного сообщества. Обсуждение дорог или медицины - чего-то, что имеет отношение непосредственно к нашей жизни и может затрагивать более широкий круг людей. Мы две недели назад были в переписке с нашими слушателями о том, какие темы их волнуют. И мы встречали много отзывов, в которых они говорили о том, что сейчас не хватает площадки, которая бы предлагала способы решения проблем. В этом смысле, я не знаю, может ли такой площадкой стать средство массовой информации. Ее ли это роль, чтобы эксперты, например, говорили не столько о навязанной повестке дня (хотя на нее, конечно, нужно реагировать и нужно давать понять отношение к этой повестке), но и делать какую-то свою повестку. То есть, констатировать не только то, что дорога плохая, но, например, показывать людям, что проблема решаема, что нет в этом какого-то тупика.

Максим Трудолюбов: Да, СМИ, безусловно, могут быть такой площадкой, более того, они ею являются. «Ведомости», например, последние два месяца публикует серию статей о состоянии системы здравоохранения и ее финансировании в России. Много ли людей включились в эту дискуссию, не знаю. Я всем эти публикации рекомендую, они шли по средам. Все самые существенные на сегодняшний момент, эксперты по здравоохранению, уже высказались. Это небольшие тексты, но они для желающих представляют некую пищу для ума. Понятно, что это не может вызвать массовый интерес. Это нигде не вызывает массового интереса. Вопрос в том, что мне кажется, что у нас сейчас сложилась такая ситуация, когда это не вопрос того, что какое-то СМИ не хочет заниматься вопросами здравоохранения, образования, развития армии или развития городов. Занимаются, и очень много кто. Вопрос в том, что интерес к этим вещам довольно слабый. Особенно на фоне того, что массовые СМИ дают людям опять-таки  такую драму, которая просто настолько увлекательна и поразительна, в которой Россия является неким вселенским героем, который сражается с драконом, что на этом фоне обсуждать здравоохранение – это страшно скучно, потому что здравоохранение – это тяжелая, сложная, мучительная сфера, в которой легко ничего нельзя изменить; в которой нужно много денег, времени, помимо ума и желания. То есть, это просто все очень тяжело. А существуют темы, которые легко. Сражаться с фашизмом, особенно находясь дома в удобном кресле – вообще отлично, по сравнению с тем, чтобы думать о чем-то более серьезном. Но, главное, что особенных стимулов к этому нет. То есть, я бы не стал говорить, что СМИ чего-то не хотят. СМИ как раз, очень даже хотят, и они всегда откликаются. Вопрос в том, что у нас такая управляемая повестка дня, и настолько хорошо управляемая, что мы получаем такой перекос в сознании. Мне кажется, уже у людей в сознании сложился перекос в сторону такой вот войны миров.

Александр Шмелев: Еще хотелось бы спросить про те внутренние темы, которые обсуждаются в западном мире, в первую очередь, в США. Точно ли они соответствуют тем темам, которые могли бы обсуждаться в России про внутреннюю политику? Например, я какое-то время назад слышал, что один из главных критериев, по которому на Западе оценивают сейчас успех правления той или иной политической силы – это выросла или снизилась средняя продолжительность жизни в стране. Что это является очень важным критерием. Или, если говорить об охране здоровья, могут быть какие-то еще темы: например, генная инженерия – насколько это этично. Или когда-то обсуждалось клонирование человека. Или, если говорить о других темах, в 2009 году, только став президентом, Обама объявил о том, что каждый человек в интернете может написать ему пожелание, что бы он хотел от нового президента. Первый такой эксперимент – прообраз всех будущих петиций. И какое-то время продолжалось это голосование, в итоге на первом месте, с большим отрывом был вопрос о легализации марихуаны, который победил. И в некотором смысле, получается, что Обама отвечает на запрос избирателей, потому что эта легализация сейчас происходит. Или совсем недавно Верховный суд США легализовал гей-браки по всей стране, и это тоже было очень важной новостью. Все-таки набор этих внутренних тем точно ли соответствует российскому? А если отличается, то в какой степени? Какие темы, которые там обсуждаются, у нас совсем еще далеки от того, чтобы выйти на первый план?

Максим Трудолюбов: Медицинское использование наркотических средств в России по закону запрещено даже обсуждать. Я даже не знаю, можем ли мы это здесь обсуждать. Но в США тема легализации легких наркотиков – это тема, которая на уровне общественного обсуждения звучит последние лет сорок, как минимум. Возникла она на волне литературы, кино, общественного интереса. И спустя сорок лет (если не больше) это пришло к политическому результату. Сейчас примерно в половине штатов легкие наркотические средства (в основном, речь идет про марихуану) в той или иной мере легализованы.

Естественно, очень много обсуждается развитие технологий, и как они будут влиять на жизнь, быт, государственные услуги (машины без водителя, беспилотные аппараты в различных сферах жизни вплоть до военной, которые меняют характер ведения боевых действий). Обсуждаются какие-то совсем странные вещи типа того, что сфера социальных сетей и интернет развивается в сторону все большего количества данных, которые становятся доступны частному бизнесу. Это вызывает огромный спор. Мы спорим о государстве, а в Америке очень многие спорят как раз не о государстве, а о том, что могут или не могут большие корпорации. В частности, те, которые по факту оказывают очень значительное влияние на интернет – Google, Facebook, компании, которые разрабатывают приложения (уже в меньшей степени). Эти корпорации, чем дальше, тем больше обладают гигантскими массивами данных буквально обо всем, что делают люди: что они едят, куда они ходят, что они покупают, какие они предметы используют. Сейчас очень сильно развиваются технологии, связанные со здравоохранением, в основном, с профилактикой, когда люди бегают, обвешанные разными датчиками, и опять же нарабатываются огромные массивы данных по тому, как ведет себя человеческое тело, соответственно, это можно использовать. Происходит такая сделка, которую общество заключает с этими гигантскими корпорациями в том, что мы получаем бесплатный ресурс (сети, которыми мы пользуемся, электронная почта), но зато мы отдаем данные о себе. А они это используют для рекламы. Но можно использовать это дальше, чтобы представлять какие-то услуги, связанные с тем же здравоохранением. То есть, со временем можно представить себе, что социальные сети будут предоставлять некие бесплатные услуги, даже связанные со здравоохранением, то есть, со временем, они могут вытеснять социальные государства. Насколько это благо, это вообще очень большой вопрос. Потому что мы имеем дело с гигантским бизнесом, который ничего не делает просто так. Google и Facebook потому такие мощные, что они зарабатывают очень много денег. Они нашли какое-то удивительное сочетание бесплатности для пользователя и прихода доходов для себя, который строится как раз на том, что мы даем им бесплатно. Причем, мы здесь в России их особо не интересуем. Мы на самом деле, получаем некоторый бонус: просто можем пользоваться. Их интересует огромное большинство пользователей, во-первых, в самой Америке, во-вторых, в англоязычном мире и там, где сети распространены гораздо больше, чем здесь. Эти темы, я думаю, особенно увлекают: то, что связано со столкновением технологий и политики, технологии и общественного развития.

Александр Шмелев: Сейчас ты очень много говорил про защиту данных. Если судить по российским СМИ, в Штатах были громкие дела, связанные с такими фамилиями как Ассандж и Сноуден. Якобы, люди там как-то очень занервничали, что правительство их слушает и все их данные читает. Как в реальности? Насколько эта тема важна? Насколько у людей есть внутренний протест, что государство все контролирует, прослушивает, и вообще использует борьбу с терроризмом для нарушения их права на личную жизнь?

Максим Трудолюбов: Это, безусловно, есть. Меня даже удивило, что в США это не очень громко звучало. Насколько я понял от коллег и знакомых, это действительно была большая проблема для правительства (в основном PR проблема), плюс это проблема для самих этих спецслужб, потому что им пришлось тратить большие деньги, что-то там менять. Но общественный резонанс не был гигантским. Америка просто очень диверсифицирована в общественном смысле. То есть, людей интересуют очень разные вещи. Безусловно, есть большое количество людей, которые ненавидят государство, причем по разным причинам. Есть те, кто ненавидят его, потому что государство недостаточно всем помогает. Есть те, кто ненавидят, потому что они хотят, чтобы у них было право носить оружие. Есть и по религиозным причинам. У каждого из этих направлений есть ниша. И они занимают какие-то гигантские СМИ, движения. Это люди, которые вовлечены, которые ходят на демонстрации, они постоянно участвуют в какой-то деятельности, и их очень много. Поэтому нельзя сказать, что что-то занимает людей больше. Мы в этом смысле более понятный материал для изучения, потому что у нас всегда есть какое-то одно направление, которое всех занимает. Все хотят что-то понять про государство, про Кремль. И все его изучают, одни его любят, а другие не любят. В Америке это гораздо более диверсифицировано. Скажем, в европейских разных сообществах как раз эти вопросы персональных данных гораздо более острые. И люди гораздо больше воспринимают это близко к сердцу, ненавидят все эти facebook и google. И естественно, ненавидят американские государственные спецслужбы, которые их прослушивают. И как раз для европейских стран это более живая тема, поскольку в принципе, сюда еще подключается антиамериканизм. Во многих обществах в Европе по разным причинам долго формировались разные чувства (ревность, обида, недовольство) и конкурентные соображения по отношению к США. И это накладывается на новости про АНБ (Агентство национальной безопасности), которое отвечает за прослушивание. В нем персонифицируется все это зло. И в Европе это гораздо больше, мне кажется, даже гораздо больше чем здесь. По идее, здесь в России это можно было бы разыграть гораздо мощнее. Почему-то у нас ненависть к США идет на материале цветных революций, в которых США участвует минимально. Я понимаю, что я говорю какую-то ересь, но на самом деле, американцам не нужны революции, они их не любят. То есть, политически, это не нужно там вообще никому. Но эта тема с данными, мне кажется, в России не раскрыта до сих пор.

Светлана Шмелева: Я хотела спросить про традицию и новшества. Просто у нас очень часто в последнее время поднимается тема традиционного общества, которое как бы противопоставляется каким-то новшествам, которые происходят в мире. И в то же время, я вижу Америку, которая несколько веков существует с одной Конституцией, с двумя партиями – какое-то очень традиционное и религиозное сообщество. И в то же время там происходит легализация страшных грехов (для религиозных людей). Как в Америке обсуждаются эти темы легализации, как они находят для себя аргументы за нее?

Александр Шмелев: и маленький под-вопрос: что было бы в Америке с двумя случаями: первый – Pussy Riot в Храме Христа Спасителя, второй – Дмитрий Энтео в Манеже. Можно ли представить там такие ситуации, и как бы реагировало общество?

Максим Трудолюбов: В Америке законодательство настроено так, чтобы предотвращать и бороться с религиозно мотивированными погромами. Потому что изначально эта страна, которую строили религиозные диссиденты, многие из которых страшно нетерпимые люди. То есть, это люди, которые чувствовали себя изгоями в Европе, и приехали в Америку и начали строить там свои сообщества точно с такой же нетерпимостью к другим. Но поскольку они были разные, и их было много, им просто пришлось со временем заниматься тем, чтобы как-то урегулировать отношения между собой. Кроме того, очень важно, что отцы американской государственности были людьми религиозными, но не конфессиональными. То есть, многие из них масоны, многие из них – люди с очень общей религиозностью, которые не относились ни к одной четкой ветви христианства. То есть, они формировали государство, исходя из очень рационалистических, очень модных в то время идей Просвещения (конец XVIII века). Как раз на тот момент накоплено огромное количество интеллектуального материала, но, в основном, пока еще ничего физически не было создано. Но очень много уже было написано, продумано. И того, что потом со временем стало считаться более левым, и того, что стало считать более правым, условно там со стороны Вольтера, и со стороны, допустим, англичан, со стороны Локка, философия права. И мы получили такую очень рационалистическую конструкцию, которую создали отцы американской Конституции. Все это было заранее заложено. Соответственно, у американского сообщества большой опыт.

Естественно, можно себе представить, что какие-то эксцессы происходят, но у них такой большой опыт взаимодействия с этими вещами, это настолько глубоко в правовой культуре, что они просто не будут этого делать. Они очень хорошо знают пределы. Они знают, где им можно и как им можно, чтобы не входить в конфликт с другими сообществами. Хотя это периодически выплескивается, но в основном, это все через суд решается. Эти вещи общество научилось давно решать. Наше общество, мне кажется, только учится. У нас может быть общество хорошо умеет что-то другое, но разрешать такие темы не умеет.

Ты, Света, говоришь, что там сочетание традиционности и неких модернизационных вещей. Я думаю, что это связано с тем, что действительно есть большие традиции религиозности, которые, опять же, связаны с тем, что общество изначально состоит из религиозных групп. Но с другой стороны, общественная ткань развивалась в таком правовом русле и в русле большой терпимости к тому, что люди организуются и что-то делают сами. Соответственно, есть в целом культуры, которые готовы принимать общественные движения. И, насколько я понимаю, то, что произошло с гей культурой – это как раз результат общественных движений. Опять же, это все существует на уровне гражданского общества десятилетиями. То есть, это с 60-х годов, когда эта культура выплеснулась на поверхность, начались конфликты, столкновения с полицией, обсуждения в обществе, гигантское осуждение, абсолютное неприятие. Нетолерантность к гей культуре в Америке присутствовала в большей степени, чем в Европе. Но, благодаря тому, что это общество, которое готово принимать общественные движения, как некую реальность, а не как чей-то инструмент, отсюда возникает, что со временем это становится приемлемым. Должны работать какие-то механизмы, условно говоря, «спирали молчания». Еще 15 лет назад защищать гей культуру, тем более браки, пожалуй, было не особо приемлемо. На общественном уровне – нормально, на политическом – точно нет. А сейчас это принятая норма. Это изменение нормы, которое происходит прямо на глазах. И оно происходит в силу некоего общественного механизма. Все больше людей, осознает фактическую сторону вопроса, и это приводит к тому, что это становится приемлемо и политически.

Александр Шмелев: Вот в продолжение этого, на самом деле, хотел бы задать очень важный для понимания вопрос. Он касается того, что у нас называют оскорблением чувств или разжиганием ненависти, а в Америке называют термином hate speech. С одной, стороны hate speech там жестко карается в отношении самых разных групп, и вообще именно Америка воспринимается всюду как флагман политкорректности. С другой стороны, там же выходят на телеканалах какие-нибудь мультсериалы типа South Park, где в крайней жесткой манере смеются над всеми: над евреями, геями, чернокожими, людьми с ограниченными возможностями, женщинами. Абсолютно неполиткорректный юмор, и такие шутки, которые немыслимо себе представить, может быть, даже в нашем интернете. Как это может сочетаться? Как им удается разделять политкорректность в публичных выступлениях и абсолютно спокойное отношение к жесткому юмору.

Максим Трудолюбов: Это очень хороший вопрос. Я сам бы хотел это понимать. Но мне кажется, они умеют разделять культуру мейнстрима, культуру общепринятую, которая является некоторой средой, в которой мы все живем от театральной культуры, от искусства и самовыражения. Вот есть самовыражение, которое может быть разное: ты пишешь роман, поэму, ты создаешь фильм, сериал, комедию. «Южный парк» - это на самом деле ситком, комедия ситуаций, просто сделанный в форме мультфильма. В Америке этот жанр очень популярный, все постоянно смотрят, хотя большая часть этого непонятна и не смешная. Но есть такие очень смешные проявления, восходящие на определенный уровень искусства, как «Южный парк», который можно считать невероятно качественным, смешным, хотя и ужасно неприличным зрелищем.

Просто это регулируется законами, которые говорят, что самовыражение разрешено, в том числе, существует первая поправка. Но при этом есть среда, в которой это существует. Этот  «Южный парк» существует в среде, в которой нормальные люди ходят по дороге, смотрят телевизор и так далее. И в этой нормальной среде ты должен как бы соблюдать вежливость. И тут же вопрос в том, что нет никакой полиции, которая придет и скажет тебе, что ты ругаешься по телевизору. Сейчас, когда началась выборная компания, там есть такой Дональд Трамп, который выступает как раз против политкорректности. Но никакой полицейский не может прийти и побить Трампа по голове дубинкой и вывести его, потому что его эксцессы охраняются законом. А то, что надо соблюдать, регулируется не законом, а общественной нормой. А общественная норма сейчас стала такая. Я думаю, вот это очень сложно, наверное, объяснить, но законом охраняется как раз эксцесс (право нарушить). Если оно в меру закона укладывается, значит все в порядке. Но это не значит, что ты можешь идти на улицу и ругаться, тогда общество будет тебя отторгать. Есть специально отведенное место – «Южный парк», он сам себе это место отвел, он всем доказал, что он в этом хорош. Но если ты будешь на улице так делать, в школе так делать, общество будет тебя отторгать.

Александр Шмелев: Отторгать будет общество? Не будет заведено уголовное дело, если что-то такое делать?

Максим Трудолюбов: Опять же, если это попадает под закон, то да, безусловно. Главную роль отслеживания приведения всех в соответствии с нормой играет само общество, а не полиция. Что приемлемо, а что не приемлемо, ты как бы понимаешь из воздуха. Если ты не миллиардер, то ты, скорее всего, не будешь так шутить, потому что ты потом не поступишь в университет, не сможешь получить такую-то работу. Причем, западные философы, начиная с Мишеля Фуко, это страшно критиковали. Они говорили, что это полицейское общество, которое следит за тобой, не дает тебе нормально жить и быть свободным человеком. Фактическая реальность жизни состоит в том, что среда следит за тем, как люди себя проявляют. А законы следят за крайностями.

В Америке есть одна очень важная тема, которую обсуждают - это быть империей или быть нацией. Вот у нас все обсуждают, что мы доказали, что империя, захватив Крым. Америка в той же самой ситуации, даже гораздо хуже, потому что огромное количество американцев ненавидит то, что Америка ведет войну, Бог знает где, особенно потому, что через прессу очень хорошо известно, сколько это все стоит. И когда ты понимаешь, сколько денег идет на это, и когда ты понимаешь, что очередные бабушки умирают, не получив медицинской помощи в Америке, это все гораздо острее, чем здесь. И вот эта дилемма между империей (которая где-то на Ближнем Востоке ведет какую-то войну) и нормальной страной, то есть нацией (которая занимается своими бабушками, своими школами, своими дорогами и так далее). И в России то же самое. Дилемма между тем, хочешь ли ты быть державой, которую все боятся, или ты хочешь быть страной, которая занимается своими бабушками, своими школами и своими дорогами. И этим очень похожи и США и Россия.

Светлана Шмелева: Спасибо. Здесь есть над чем задуматься. Спасибо большое, Максим.

Часть 2

Светлана Шмелева: Здравствуйте. Мы продолжаем online форум гражданского диалога Школы гражданского просвещения. И в частности продолжаем разговор с Максимом Трудолюбовым, редактором отдела комментарии газеты «Ведомости», с которым в прошлое воскресенье мы начали разговор о дискурсе в США, где Максим пробыл последний год. И на самом деле, подобрались к очень интересной теме. Мы начали разговор с того, обсуждается ли вообще Россия в Америке, и как она обсуждается, а подошли к обсуждению американцами собственно Америки. И в частности, хотят ли они быть такой империей, которая занимается в большей мере внешней политикой, или все-таки хотят сконцентрироваться на своих внутренних проблемах, которые там тоже есть, и которые обсуждаются как раз гораздо шире, чем внешний мир. И я благодарю Максима за то, что он длит этот диалог с нами, и передаю ему слово.

Максим Трудолюбов: Спасибо, Светлана. Я собственно хотел начать разговор с того, что меня поразило в США. Это то, что это общество похоже на российское. Но похоже очень своеобразным образом. То есть, мы схожи до противоположностей, или мы противоположны до схожести. Эта мысль периодически приходила в голову разным людям в разных ситуациях. Русско-американский социолог Питирим Сорокин написал целую книгу «Россия и США», где пытался показать, что эти общества похожи. Он делал это после войны, когда осознал, что Россия и США окажутся по разные стороны «Железного занавеса», и это его очень расстраивало. Видимо, он искренне надеялся, что после ВМВ США и Россия продолжат оставаться союзниками. Некоторые вещи натянуты, но если коротко суммировать, то он говорит о том, что это похожего типа империи: они материковые, они развивались вдали от других центров цивилизации, они развивались скорее постепенным освоением территорий (причем захватом каких-то отдаленных земель на других континентах). И в силу такого экстенсивного развития какие-то общие черты он находит в обществах и в том, как люди живут, как они чувствуют. Когда он пишет в конце 40-х годов, он указывает на то, что Россия и США практически никогда не были противниками, то есть это были страны, либо никак не связанные между собой, либо находились в отдаленно союзнических отношениях. И в начале ХХ века Александр Блок писал о русской Америке в связи со своей поэмой «Возмездие», где говорил, что он чувствует какую-то близость (насколько я понимаю то место в его записках), что Россия движется и развивается в направлении, становясь чем-то похожей на Америку. В общем, действительно, государственные системы очень разные. Но в том, что эти две страны развивались как бы на двух берегах, по разные стороны центра европейских культур – это что-то сообщило нам общее. В процессе XIX века Россия осваивала свой восток, Америка – свой запад, примерно одновременно появлялись новые города, возникали новые культурные центры, развивалась армия. Экономисты, которые смотрели на долгосрочную картину развития российской экономики, говорят, что наш ВВП на душу населения исторически уже больше ста лет примерно 1/3 от американского. Он колеблется, но он постоянно возвращается на этот уровень. Эта некая такая грустная мысль, которая говорит о том, что даже рывок индустриализации 30-х годов на самом деле не был рывком. Это было возвращение к длительному тренду.

И после этой длинной преамбулы я могу сказать, что, действительно, в Америке дискутируют на разных уровнях и достаточно глубоко о том, что Америка должна постепенно выходить из роли «мирового жандарма». Это некая современная империя. Историки, которые изучают империи, Нил Фергюсон, например, который писал об истории Британской империи, говорит, что Америка – это империя, в том смысле, что значительная часть сил, расходов и вложений осуществляется за пределами самой страны. Уже одно это обстоятельство указывает на некоторую необычную природу такой страны. В этом смысле СССР тоже были, конечно, империей, потому что очень много участвовал в различных процессах в других странах.

Россия дальше продвинулась в этой дискуссии, потому что у нас СССР развалился, и почти 25 лет мы являемся тем, что от него осталось. В отличие от наших соседей, которые каждый в меру своих талантов или испорченности движутся куда-то в разных направлениях (кто-то мечтает стать Западом, кто-то мечтает стать продвинутым Востоком), мы остаемся советским наследием. И оно, мне кажется, на каком-то фундаментальном уровне состоит в том, что мы до сих пор думаем: мы империя или нация? И эта дискуссия постоянно идет, но она не проявлена буквально. Это не значит, что мы каждый день об этом говорим. Но один из способов слегка задеть эту тему – это опрос, который проводит каждый год Левада: вы хотите жить в большой стране, которую боятся или в стране, которая, может быть, необязательно самая сильная, но которая заботится о благополучии своих граждан? И люди стабильно на протяжении многих лет распадаются на две почти равные части. Был взлет в пользу нации в 2006 году, когда было больше 60%. Сейчас опять вернулась на уровень ровно пополам. Это, как минимум, говорит о том, что это вопрос нерешенный, и что примерно равные доли населения хотят мыслить себя жителями империи и жителями нации. Под нацией мы имеем ввиду государство, которое занимается, прежде всего, своими вопросами, а не какими-то там чужими. И последние полтора года нашей российской истории – это некий рывок в сторону империи. И не потому, что Россия хочет быть империей (в смысле захватывать земли или еще что-то), а потому что внешняя экспансия и огромный перевес в сторону не внутренних проблем, а внешних, проявляется и в медиа, и в дискуссии. Людям это гораздо интереснее. Чем заниматься своим подъездом и своей территорией, интересно посмотреть телевизор.

И в Америке идет эта дискуссия. Тоже по разному, тоже она проявляется на разных уровнях. И нынешнее американское президентство, которое закончится в следующем году, безусловно, президентство, проходящее под знаком очень осторожных шагов в сторону выхода из имперской роли США. При этом, американские политики, насколько я понимаю, опасаются делать это очень быстро. И Обаму, безусловно, нельзя считать каким-то там слабаком или чересчур пацифистски настроенным человеком. Он такой же американский президент, как и все остальные. Но он представляет тех американцев, которые хотят, чтобы их страна была нацией, прежде всего, и занималась своими вопросами, в частности, тем же здравоохранением, образованием для школ (в Америке скорее проблема школ более острая, чем проблема университетов).

Есть вопросы, которые нас сближают, связанные, например, с полицейским произволом, который для США является очень серьезной проблемой. И вызван он совсем не теми причинами, что у нас. У нас произвол спецслужб и полиции – это системные проблемы, прежде всего связанные с институциональными причинами. И в Америке это, в принципе, тоже связано с устройством системы, с тем, как там разделены городские границы, сколько полицейских, какие правила, какие законы, как они реагируют на поведение людей, какая история межрасовых отношений в США (где полицейские рутинно предполагают, что источником потенциальных проблем всегда является кто-то не белый, поэтому им всегда достается). И в таких местах, где не хватает полицейских, и они знают, что их мало, и они не справляются, иногда доходит до эксцессов (как в Сент-Луисе). У нас по другим причинам.

То есть, это все вместе говорит о том, что мы – два осколка чего-то одного, или две ветви от одного общего корня. Хотя я знаю, что очень многим не нравится такое сравнение, но мне все-таки кажется, что они именно ветви. Потому что, еще одна важная вещь, которая нас сближает – это время создания американского государства (это XVIII век, на волне Просвещения), современная Россия по сути своей, Петербургская Россия тоже сложилась в XVIII веке, правление Екатерины, отмена телесных наказаний, введение для дворянства права собственности – это глубокие, на самом деле, изменения, которые привели к появлению современной России. В том числе, и эти меры создали интегрированную часть населения России. Я думаю, что, все, что разное между нами – это две крайние трактовки некоего общего массива изначальных ценностей, которые связаны с просвещением. Только в силу целого множества причин Россия ушла в сторону социализма, левого понимания общественных отношений, отношения капитала, государственной экономике, и так далее. А американская система ушла в сторону правого, в сторону рынка, недоверия государству и вообще к любому распределению (хотя его в Америке очень много, но, тем не менее, сама идея распределения, тем более, с помощью государства, всегда вызывает инстинктивное отторжение). А мы в этом почти некое зеркальное отражение, у нас существует какое-то врожденное отношение к государству как к чему-то неизбежному, важному, необходимому; это то, что держит нас вместе. Это некие две крайности. Хотя бы поэтому, мне кажется, здесь есть сходство. По сути, ни то общество, ни наше не нашли золотой середины в отношении к каким-то ключевым вопросам бытия (вопросы общественного устройства, роли бизнеса, роли государства). Мне кажется, где-то в этом ключе можно говорить о сходстве, очень отдаленном.

Светлана Шмелева: Я бы хотела спросить про различия как раз. Потому что не могу поспорить с тем, что во многом Россия и Америка схожи, и по своему сложному образованию, и территориальным расположениям (как это ни странно). Но вот то, что мне видится в отношении, как ты говоришь, в отношении государства – это именно про гражданственность и критическое мышление. И в смысле гражданской культуры, мне кажется, это различие есть. Я могу ошибаться, но я знаю, что институты, например, суд, не может работать без гражданского общества. И для этого недостаточно что-то написать в Конституции. Я бы хотела, чтобы ты рассказал про эту часть. Как тебе кажется, как уделяется вообще внимание тому, что такое гражданское просвещение там, как формируется гражданское общество. Как к этому относится государство и общество.

Маским Трудолюбов: Да, американское общество очень любит сообщества. Американцы склонны в силу исторических причин собираться, создавать организации, сообщества, компании для решения каких-то там задач. Это то, что в Америке открыл Де Токвиль, когда он написал свою знаменитую книгу, которая до сих пор является читаемой и цитируемой, в том числе, и в самих США. Он много обращает внимание на то, что американцы – это нация групп, сообществ, объединений граждан. Сами американцы при этом говорят, что все стало гораздо хуже, и это уходит. Когда приезжаешь туда, наоборот, поражает, сколько всего люди делают сами. Но сами американцы говорят, что сейчас все живут отдельно, никто ни с кем не общается и не разговаривает. Но видно, что общественная ткань там совсем другая, общество не так разобщено, как здесь, и действительно, очень много гражданской активности. В частности, и такой, которая спонсируется и самим государством, как ни странно. Естественно, есть очень много частных организаций. Я, например, с удивлением узнал, что очень многие организации, особенно в 60-е годы, финансировались грантами федерального правительства, когда на волне противостоянии с СССР, они сильно упростили режим поступления в ВУЗы, и гораздо больше людей получили высшее образование, особенно техническое. И они шли на такой романтической волне помочь преподавать, работать с бедными. Но интересно, что федеральное правительство спонсировало деятельность НКО внутри страны, которые занимались вопросами бедности, в том числе. Понятно, что гораздо больше по весу – это частный сбор денег, так как это очень развито. На всё всегда собираются бесконечные деньги.

Но самим решать свои проблемы и поставленные вопросы – это очень свойственно американцам. Люди до сих пор чувствуют, что это их земля. Однажды они ее нашли, приехали и осваивают ее до сих пор. Мне кажется, у них есть какое-то эмоциональное чувство, особенно у тех, которые американцы в большом количестве поколений. Они всегда знают, какой конкретно родственник пять поколений назад приехал, какую землю он получил. Есть люди, которые до сих пор владеют где-то фермой. Это может быть небольшая земля, которая больших денег то и не приносит, но это связь со страной, которую они чувствуют. И вот это в американцах очень импонирует. Для меня это было открытием, когда я обнаружил вот такое отношение к стране, что это нечто свое, и мы должны это обиходить, мы должны помогать тем, кто не может сам. И в этом есть кардинальное отличие от российского общества, где по крайней мере изначальной такой установки нет.

Светлана Шмелева: Ты так интересно сказал о нации и империи. Я хочу уточнить для себя: можно ли сказать, что те гражданские институты нивелируют отношения. Ведь такое эмоциональное отношение к стране возникло из нации. А имперство возникло только во Вторую мировую войну. Можно ли сказать, что империя не способствует развитию этой гражданственности?

Максим Трудолюбов: Это очень сложный и большой вопрос. Американское общество очень особенно именно тем, что оно формировалось как колония, но в каком-то очень древнем смысле слова «колония». Как образовывались первые колонии? Когда в городе Коринфе, например, становилось невозможно жить, люди садились на корабль и плыли куда-нибудь и создавали город где-нибудь с другой стороны моря. Это колония в этом смысле, то есть созданная людьми, которые уплыли далеко и создали там свою жизнь. И видимо это заложило определенные установки еще когда-то. Кроме того, принципиально важно, то, что отмечают некоторые историки, и в частности экономисты Джеймс Робинсон и Дарон Аджемоглу – авторы книжки «Почему одни страны бедные, а другие богатые?» (она, кстати, вышла теперь и по-русски, и это одна из существенных книг последних лет, ее можно рекомендовать). Они говорят, что принципиально разные модели институционального развития у Северной Америки (все, что севернее Мексики) и все, что южнее мексиканской границы. Двумя совершенно разными путями шла как раз колонизация. Испанцы (и другие, но в основном, испанцы), поскольку они были первыми и на тот момент самыми активными колонизаторами действовали, создавая верхушку управления на захваченных территориях и заставляя всех остальных работать на себя. То есть, если все упростить, это примерно так: они уничтожали или убивали, сами становились на место бывшей элиты тех обществ, которые они захватывали (индейских) и просто брали на себя роль собирателей. Отсюда их термин – экстрактивные институты, то есть, они добывали из страны все, что можно было из нее получить (поначалу это были драгоценные металлы). И их по сути больше ничего не интересовало. Кроме того, они не могли иметь там собственности, в силу того что это условие испанской экспансии (захватывая территорию, ты не можешь ее владеть, ею владеет Король, а ты можешь ее управлять – то есть, попечение). И прошло 500 лет, но история движется медленно, и заложенные где-то там в самом основании принципы отношения между элитой и всеми остальными – они создали другую общественную ткань. А Северная Америка захватывалась по-другому. Нельзя сказать, что одни были хорошие, а другие – плохие. И те и другие были плохими, потому что это был очень жестокий бесчеловечный процесс, особенно по началу, с огромным числом жертв. Но просто на севере он проходил иначе. И там не было возможности создавать такие «попечения», как у испанцев. Они могли брать землю в собственность. С самого начала, британская корона позволяла закреплять собственность. И это, я думаю, один из многих факторов, который сформировал эту особую связь со страной, которая в Америке чувствуется.

Александр Шмелев: Я хотел бы сказать о том, что, с одной стороны, мне все эти мысли очень близки, потому что в свое время я прожил почти год в США и вернулся оттуда с ощущением, что это очень похоже на Россию по множеству критериев. Начиная от больших, про которые Максим уже сказал, до совсем незначительных, например, огромных просторов, заброшенной земли, отсутствия мелочности, идеи размаха, которая присутствует в России и в Америке. Однако, мне кажется, что принципиальное и существенное различие заключается именно в государственном устройстве, происходящем видимо из-за генезиса самих государств. Да, в России есть огромная территория, где тоже были свои колонисты, и, по сути, происхождение Сибири и Дальнего Востока такое же, как у США. За одним исключением: они не отделились от центра. Россия, по сути, это США плюс оставшаяся маленькая Великобритания, которая продолжает всем управлять. На твой взгляд, возможно ли построение у нас чего-то американоподобного, то есть, все большего вовлечения граждан именно в это представление о том, что надо как-то строить государство снизу-вверх без вертикально ориентированной модели, модели, где Москва все определяет, и все идет из центра. Я не уверен, что у американцев получилось бы то, что у них получилось, если бы все решения продолжали приходить из Лондона, и корона бы продолжала всем управлять.

Максим Трудолюбов: Да, я думаю, ты прав. Схожесть скорее именно во внутренней колонизации, о чем, кстати, есть очень хорошая книжка Александра Эткинда «Внутренняя колонизация». Понятно, что они были колонией Британии, а Россия никогда не была ничьей колонией, мы сами себе колония. И действительно, смысл России, судя по всему, в том, что это централизованное государство, которое создавалось в ответ на вызовы. С одной стороны, это была пространственная экспансия, с другой стороны, это было постоянное ощущение опасности, которое пронизывает русскую историю. Мы не будем сейчас удаляться глубоко, но, в принципе, Московское государство, чьими наследниками мы являемся, формировалось как держава, которая постоянно была в опасности, и которая по этому хочет все и вся мобилизовать. Главное – это всегда во все века продавалось как безопасность, потому что нам угрожают, нас хотят стереть с лица земли. Поэтому мы должны все силы положить на нашу защиту. И поэтому все должно служить государству, которое единственное знает, как обороняться. Отсюда и закрепощение, отсюда и привязывание людей к земле разными способами, отмена собственности (та, которая была при Иване Грозном). Отсюда и желание создать систему, где все обязаны, кто-то военнообязан (благородная часть общества), кто-то трудообязан (рабочие), а церковь должна все это освящать. Поэтому, у нас это наследство есть, и мы, в частности, по этой причине, очень не похожи на Америку. Потому что там эта часть – генезис государства и общественного устройства имел совершенно другую природу. Можно ли из этого выйти – хороший вопрос. Я не знаю на него ответа. Я думаю, что общество может меняться. Это точно. И многие страны показали, что они могут меняться. Мы же не говорим о том, чтобы мы вдруг стали Японией или Австралией, или теми же США. Мы все равно не сможем, Россия останется Россией. Но можно постепенно менять институты, можно учиться какой-то общественной самостоятельности. И опыт показывает, что это возможно. Вероятно, нужна какая-то значительная роль элиты при этом.

Александр Шмелев: Я, если можно, еще уточню и разовью эту мысль. Мне просто кажется, одно из важных отличий – это отсутствие или наличие территориально-управленческой вертикали. Например, типичное свойство всех американских штатов – там везде столица находится в каком-нибудь маленьком-маленьком городе, не особо значимом. И столица всех Соединенных Штатов находится далеко не в самом большом городе. В каждом маленьком графстве жителей будет интересовать новости именно этого графства, и все время там есть идея государства, растущего снизу вверх. А у нас модель, скорее традиционная для Европы, где традиционно есть историческая столица, исторический центр, плюс еще один город, исторически с ним конкурирующий. Возможно ли изменение России в этом смысле? Может быть, тут нужно какое-то изменение и в сознании, и в самой модели управления? Для управления, например, столица выносится в какой-то маленький город, вообще все управление идет снизу вверх. Самое же важное – то, что происходит на твоей земле, в твоем городе.

Максим Трудолюбов: Да, это центральная наша проблема. Это как «курица и яйцо», потому что должен быть спрос снизу, должна быть готовность элиты идти на такие изменения. То есть, в практическом плане, это будет означать какое-то очень фундаментальное изменение в отношении между центром и регионами, в том числе, с самыми такими материальными изменениями (бюджетными, чтобы регионы получали больше свободы в том, что они могут делать у себя, что они могут финансировать). Чтобы в определенных рамках была свобода налогообложения, чтобы налогообложение оставалось в регионе, чтобы роль центра была четко ограничена, и чтобы центр получал какую-то понятную долю налогов, но не такую как сегодня. Но эта такая сложная история, что даже невозможно сейчас пытаться об этом говорить, потому что все регионы очень разные. У нас считанные регионы способны себя кормить, по крайней мере, при нынешнем развитии и при нынешнем состоянии нашей системы. Если на секунду представить, что регионы получат больше налогов, то для них это будет несказанная манна небесная (прежде всего, нефтяные регионы и регионы с большими городами). А у остальных - два советских предприятия, которые поддерживаются искусственно, и сервисный центр, который может весь умереть, если не будет этих советских предприятий, потому что люди должны где-то получать свои деньги, и у них останутся только пенсии. Это очень трудная история. Прореформировать эту вещь – это нужен какой-то настоящий государственный гений, потому что это не просто взять и сказать «Свободу регионам». Это не будет так работать.

Светлана Шмелева: Спасибо. Я думаю, что Максим задал вопрос и разложил карту мира, которую, может быть, мы увидели как-то иначе. Вообще я советую чаще смотреть карты разных государств. Они во многом ломаются о наши привычные представления. И второй момент, на что обратил Максим наше внимание – это вопрос о нации и империи. И, как мы видим, совершенно неоднозначно то, что империя хороша. И в мире могут быть люди, живущие в государстве, которые остерегаются быть империй, потому что теряют при этом свои какие-то на самом деле возможности для нации. Я бы хотела тебе еще дать слово, чтобы завершить этот разговор.

Максим Трудолюбов: Я постарался нарисовать такую общую картинку, которая показывает, что Россия и США – это две очень существенные в мировом развитии культуры, которые, как мне кажется, связаны изначально, и растут из корня Просвещения. Хотя, и там, и там по-разному эти принципы реализовались. Просто мне кажется, что это материал для размышления. То огромное количество вещей, в чем мы разные – это тоже материал для осмысления в сторону того, как мы можем, думая о себе честно, критически и одновременно с глубоким пониманием собственной истории, измениться. Как наше общество может стать более отзывчивым, более сплоченным и привязанным к земле, но мирными способами.

Программа i-forum-2015



Подробнее
19 декабря в Москве пройдет однодневный семинар Школы "Пространство культуры - пространство политики"дата: 27 ноября 2015    автор: Редакция сайта editor

Школа гражданского просвещения приглашает принять участие в семинаре "Пространство культуры - пространство политики", который будет проходить 19 декабря с 10:30 до 20:00 в здании Российского историко-просветительского, благотворительного и правозащитного общества "Мемориал" (Москва, Каретный ряд, д. 5/10) и будет посвящен обсуждению различных аспектов культуры и политики, их взаимовлиянию, соотношению и границам.

К участию в дискуссии приглашены:

• Кшиштоф Занусси, кинорежиссёр, сценарист и продюсер;

• Ирина Дмитриевна Прохорова, главный редактор журнала «Новое литературное обозрение», глава одноимённого издательского дома;

• Алексей Алексеевич Кара-Мурза, философ, политолог;

• Денис Викторович Драгунский, писатель, политолог, журналист;

• Елена Михайловна Немировская, основатель Школы гражданского просвещения.

В рамках программы семинара ожидается просмотр и обсуждение фильма Кшиштофа Занусси "Foreign Body".

В семинаре могут принять участие выпускники Школы и новые слушатели. Для представителей регионов организаторы готовы рассмотреть возможность покупки билетов (см. п.7 ниже).

Для того чтобы подать заявку на участие в семинаре, вам необходимо:

1) Зарегистрироваться на сайте, заполнив все поля регистрационной анкеты, отмеченные "звездочками". Если Вы уже зарегистрированы у нас на сайте, переходите к п.3

2) Дождаться письма с подтверждением регистрации, которое должно прийти на электронную почту, указанную в поле "E-mail" вашей регистрационной анкеты, и кликнуть по содержащейся в нем ссылке.

3) Зайти на сайт под своими логином и паролем (вводятся в маленьких окошках на желтом фоне вверху).

4) Перейти на эту страницу и кликнуть на слово «участвовать» (выделено красным).

5) В выскочившем окошке заполнить все поля заявки на участие в семинарах (или - при желании - поставить прочерк) и нажать на «Сохранить».Если ваша заявка ушла, слово «Участвовать» сменится на «Заявка принята».

6) Если вы пройдете отбор, вам будет выслано приглашение.

7) Также, если вы претендуете на оплату билетов, вам необходимо отправить короткое мотивационное письмо Анастасии Гонтаревой на адрес: agontareva@yahoo.com (количество мест ограничено!).

8) Заявки на участие принимаются до 3 декабря.



Подробнее
I-forum-2015. Святослав Мурунов: Социальное проектирование общественных пространств. Текстовая расшифровкадата: 02 ноября 2015    автор: Редакция сайта editor

Онлайн-беседа с руководителем Центра Прикладной Урбанистики (МВШСЭН) Святославом Александровичем Муруновым на тему "Социальное проектирование общественных пространств: формирование ценностей через взаимодействие" проходила 6 сентября 2015 года в рамках программы i-forum-2015. Ведущая: Светлана Шмелева. Стенограмма беседы расшифрована постоянным участником программ Школы Анной Мартыновой (Сочи, Краснодарский край).

Светлана Шмелева: Мы можем начать наш форум онлайн-диалога, на котором мы говорим, как правило, о диалогах между гражданами. Сегодня мы встречаемся с нашим экспертом Святославом Муруновым, руководителем Центра прикладной урбанистики Московской высшей школы социально-экономических наук, которая известна как «Шанинка». Я расскажу, как начиналась эта сессия. Мы попросили Святослава как человека, который умеет менять пространство, творить городскую среду и воспринимать город чувством, рассказать нам о том, как бытие определяет наше сознание. И Свят сформулировал такую тему как «Социальное проектирование общественных пространств: формирование ценностей через взаимодействие». И прямо сейчас мы перейдем к презентации. Затем смогут подключиться к диалогу другие участники нашего форума. Но прежде я бы хотела сказать большое спасибо Святу за то, что он поддерживает Московскую школу гражданского просвещения своей экспертизой.

Святослав Мурунов: Ключевое слово – просвещение.

Светлана Шмелева: Да. Мы надеемся.

Святослав Мурунов: Ну и солидарность. Просвещение и солидарность нам помогут.

Светлана Шмелева: Спасибо.

Святослав Мурунов: Всем привет. Я буду стараться не торопиться, но могу войти в поток и буду быстро говорить. Итак, что такое общественное пространство в городе? В принципе, с точки зрения города общественное пространство и есть город, несмотря на тавтологию. Все, что общего есть в городе, составляет понятие «город как система». Для описания, как города, так и любого общественного пространства, мы в Центре прикладной урбанистики разработали свою методологию несколько лет назад и уже достаточно успешно ее опробовали на многих городских проектах во многих городах. Она есть в открытом доступе на нашей карте городских сообществ. Технология эта называется «Методология анализа и проектирования городских пространств».

Начать, наверное, надо с того, что рассказать об этих трех слоях и показать их важность и примеры этих общественных пространств. Итак, как и в городе, в общественном пространстве есть физическая реализация. В этом плане двор является первой отправной точкой общественного пространства, сквер около двора, возможно, улица с домиками, парк, набережная. Примеры общественных пространств достаточно понятны и известны. Называются они так потому, что в каждое из этих пространств доступ свободен любому человеку города. Горожанин, гость, турист, случайный проезжий может в это место попасть. И именно поэтому эти места называются общественными.

Есть другой тип общественных пространств. Мы сегодня не будем рассматривать их более подробно. Это такие условно закрытые общественные пространства, как библиотека, дом культуры, холл торгового центра, где есть ограничения по доступу по времени или по определенным условиям.

Есть общественные пространства, встроенные в более сложные системы. Например, общий двор завода для его сотрудников будет общественным пространством, а для города будет закрытой территорией. Поэтому, как только у какого-нибудь городского пространства появляется это вот понятие общего и понятие доступа, так или иначе оно связывается с этой классификацией.

Кроме того, что эти общественные пространства в городе есть, они находятся в определенных местах и между собой как-то связаны или не связаны. Проблема городов в последнее время – это разорванность общественных пространств. Например, парк может быть огорожен дорогами, заборами, спальными микрорайонами; улица лишена пешеходного перехода (там подземный переход); деревья с бульвара убраны, сокращена пешеходная часть и расширено дорожное движение; двор огорожен забором и поставлен шлагбаум; сквер огорожен какими-то гаражами или магазинчиками. В этом плане город как каркас этих общественных пространств, конечно, деградировал, и причины этому банальны. В девяностые годы, когда началась рыночная экономика и бизнес начал активно осваивать городские активы, землю и так далее, город начал эти активы защищать, ограничивая их разными физическими средствами. Поэтому сейчас наши города – это города заборов и шлагбаумов. Любой европейский город – это город, в котором даже если есть границы между общественными пространствами, они выражены не железобетонным забором, а зелеными кустиками или какой-то ландшафтной историей.

О то, как город между собой связан (могу ли я со двора пройти в парк, например). Если я живу в Мытищах, могу ли я дойти до парка Горького, например. Наверное, могу, но мне нужна палатка, аптечка и куча нервов. В этом плане Москва совсем не лучший пример. Но в стране есть города, в которых сохранилась эта вот связанность. Калининград – один из таких городов. Если вы приедете в Калининград, понятно, что там немецкий Генплан, и в советское время он не сильно пострадал. Не так сильно. Поэтому Калининград в этом плане очень связанный город. Или город Суздаль, где мы недавно проводили рейд Центра прикладной урбанистики, тоже очень связанный город. Из любой точки города пешочком можно пройтись до другой части города.

Общественные пространства. В советское время всеми этими общественными пространствами управляла администрация. Частью общественных пространств управляли крупные предприятия. Если это физическая среда, то есть еще социальная среда и отношения. Понятно, что есть администрация, крупные предприятия. В советское время крупные предприятия чаще всего отвечали за общественные пространства. Даже были парки, скверы, которые полностью обустраивали, создавали и обслуживали заводоуправления. Сейчас за общественные пространства в большей степени, особенно городского масштаба, как парки и скверы, конечно же, отвечает только администрация. Отвечает разными департаментами: горзеленхоз – зеленые насаждения, горэлектросеть – столбы освещения, какие-то МУПы на территории парка, если там есть какие-то функции типа аттракционов, какие-то службы ЖКХ. И получается, что у семи нянек дитя без глазу.

Последние 25 лет наши общественные пространства, особенно городского масштаба, деградировали. Зарастали, исчезали функции, которые в них появлялись. И только в самых проходимых местах, таких как центральные парки, сохранились шашлыки, пиво, какие-то аттракционы, прокаты и возникли кафе с музыкой.

Так как общественное пространство является общим местом города, за общественное пространство должна отвечать не только администрация, но и другие субъекты. Какие же это субъекты? В этом плане, конечно же, есть смысл говорить про бизнес, причем разный – ритейл, девелопмент, производство, услуги, малый бизнес, который в основном занимается услугами и мелким производством, креативный бизнес – различные виды, связанные со знанием, коммуникациями и так далее. Неформальные городские сообщества – все те, кто самоорганизовался и проявляет себя через какие-то городские события, через какую-то деятельность и осуществляет это в свободное от других видов деятельности время. Общественные организации и НКО. Ну и, конечно же, жители.

У каждого общественного пространства рассматривать нужно непосредственно то, где оно находится. У каждого общественного пространства будет свой набор субъектов, которые за него отвечают, которые в нем заинтересованы. Например, понятно, что двор – это общественное пространство, которое больше всего интересно местным жителям, потому что они здесь живут. В какой-то степени интересно малому бизнесу, потому что малый бизнес любит располагаться там, в непосредственных местах небольшого такого городского трафика, оказывать услуги прямого действия – парикмахерские, небольшие магазинчики, салоны красоты, какие-то ремонтные истории. Следовательно, интересы малого бизнеса, интересы жителей. Есть у них сейчас возможность этот двор спроектировать? Наверное, нет, потому что если это новостройка, то пространство двора проектирует девелопмент. Девелопер в момент закладки жилого комплекса проектирует все дворовые пространства, причем чаще всего он минимизирует любые общественные функции, потому что его задача – как можно больше заработать денег, и кто там будет жить, он даже не знает. Не зная будущих жителей, он фактически проектирует то, как ему нравится. Он может построить детскую площадку, навяжет какое-то благоустройство, деревья, которые ему нравятся. И фактически это дворовое пространство, общественное пространство первого уровня, сформировано одним субъектом, а жители являются таким непосредственным потребителем. Малый бизнес, не понимая того, кто там будет жить, начинает двоиться, и вы встречаем примеры, когда три-четыре парикмахерских на несколько дворов, два-три магазинчика. То есть мы наблюдаем, кто из них выживет, кто кого перебьет. То же самое со скверами. Сквер – это небольшой парк, небольшая территория, к которой прилегает несколько дворов, несколько небольших райончиков. Кому это прежде всего интересно? Конечно, было бы интересно жителям соседних дворов; малому бизнесу, потому что они рядом расположены. Возможно, это было бы интересно среднему бизнесу. Почему?

Любое зеленое пространство повышает ценность этого места для людей. Мы с вами, к счастью, являемся человеками, а человек – животное социальное, он не может без других людей. Он в любом случае хочет на них посмотреть, хочет сравнить, как они выглядят, что они делают, насколько они соответствуют, насколько я релевантен этим людям. Он хочет себя показать, хочет получить какое-то общение, какую-то коммуникацию, и так далее. Поэтому любое общественное пространство повышает стоимость и качество прилегающей территории. Поэтому, например, сквер уже интересен девелоперу.

Есть сейчас возможность у девелоперов повлиять на этот сквер, если им принадлежат несколько разных кусков? Конечно, нет. Им придется как-то договариваться. Им придется как-то втроем (а если они еще конкуренты?) сесть и сказать: «Слушайте, у нас тут сквер образовывается между нашими районами. Давайте его спроектируем, давайте с ним что-то сделаем». И чаще всего эти пространства также остаются полузаброшенными, никому не нужными. Если администрация, муниципалитет никаким образом не вмешивается в эту ситуацию, то эта территория может быть даже разорвана разными девелоперами под разными предлогами.

Парк. Ну, в больших городах парки есть районного значения и городского значения – центральный парк культуры и отдыха, например. Понятно, что в проектировании городских общественных пространств заинтересованы все городские субъекты. Жители не только прилегающих территорий, но и соседних районов. Не только бизнес, который непосредственно находится, но и, наверное, весь бизнес, который в городе. Почему? Потому что этот парк фактически является визитной карточкой города. Я как турист, я как инвестор, я как новый горожанин, я как ребенок, который в этом городе родился, через парк фактически этот город считываю, начинаю его принимать, смотреть, что такое. Есть ли у всех этих субъектов сейчас возможность поучаствовать в проектировании этого парка? Наша практика показывает, что в определенных случаях такие ситуации бывают. Но чаще всего, этот парк одним субъектом (администрацией) меняется в угоду каким-либо практическим интересам. Пример из Томска. Там городская набережная, по заказу администрации компанией на деньги Газпрома разработана концепция какой-то одной мастерской. При этом мастерская называется там типа «Супергранит». И понятно, что концепция этой набережной вся укатанная в граните. Томск – город достаточно деревянный. Особенно в центре там много всяких интересных деревянных памятников. Ну и набережная вся в граните вызывает, конечно, конфликт.

Третий слой, для того чтобы мы закончили эту небольшую вводную часть, это пространство культурных кодов. Культурный код – все нематериальное пространство города, любые предметы творчества, объекты творчества, любые события, городские топонимы, легенды, яркие личности, исторические факты, изобретения, слухи. Все, что в этом нематериальном пространстве города находится, мы называем культурными кодами. Потому что каждый из этих культурных кодов является результатом творчества или автора, или коллектива авторов. А во-вторых, все эти культурные коды между собой тесно связаны. Всегда, при желании, можно проследить, какой культурный код откуда взялся, кто кого вдохновил, почему что-то произошло, что является следствием, причиной и так далее. Культурные коды не существуют сами по себе, они являются частью большой цепочки. И эти цепочки, конечно же, будут в каждом городе уникальны. Начиная от истории возникновения этого города (князь такой-то организовал такой-то город). Будет несколько известных фамилий, какие-то исторические события, и все это будет культурными цепочками. Понятно, что культурные цепочки тесно связаны с физическим пространством через людей, которые на этих пространствах жили. Так вот, у каждого общественного пространства в городе есть еще и свои культурные коды, которые с этим местом непосредственно связаны. Причем эта связь бывает прямой, когда, например, мы в парке видим какой-то памятник. Что такое памятник? Это физическая реализация определенного культурного кода. Вот, например, Ленина, когда в 1917 году этот культурный код каким-то образом возник. Или год установки этого памятника. Есть культурный код, есть его память.

Чаще всего культурные коды скрыты. Например, из наших исследований в Казани, один из парков содержал историю о том, что в этом парке в девяностые годы где-то вот здесь собирались фарцовщики. У них была свое такое тайное место. То есть была там какая-то ярмарка фарцовщиков и их встречи. Часть людей, ныне живущих, это помнят. Поэтому есть культурный код, но он не проявлен. То есть, здесь он в физическом пространстве, а здесь он не проявлен.

Если мы обратимся к экспертам, историкам, краеведам, они еще много чего про этот парк расскажут. Но в физическом пространстве парка эти культурные коды никак не проявлены. И если прийти туда, абсолютно не подготовившись, не прочитав википедию, не посмотрев архивы, не пообщавшись с людьми, то вы увидите только один памятник. И это вас эмоционально никак не взбодрит. Почему? Потому что культурные коды – это про эмоции. Каждый культурный код вызывает эмоцию, причем, чем длиннее цепочка этих культурных кодов, тем сильнее эмоцию они вызывают.

В нашей стране было два периода, когда эти культурные цепочки сильно рвались. Это 1917 год и 1992-й. Вот эти культурные цепочки сильно рвались, поэтому советское наследие, проявленное в парках, никого не возбуждает, потому что в 1992 году возникли другие ценности и другие цепочки, связанные совсем с другими смыслами. И, как правило, они в парках не проявлены. Это к тому, что молодежь вообще очень долгое время не воспринимала парк как какое-то интересное место.

Процесс анализа, который мы используем при проектировании общественных пространств, затрагивает все эти три слоя. Прежде всего, чтобы разработать концепцию любого общественного пространства, нужно сделать анализ физической среды: а из чего это общественное пространство сейчас состоит, в каком оно сейчас состоянии, что оно из себя представляет? Есть ли там мусор? Есть ли там следы какой-то деятельности? Если есть, мы можем предположить, что какой-то субъект стоит за этим. Если есть мусор, понятно, что местные жители не считают этот парк своим.

Мы анализируем, как общественная среда выглядит сейчас. Какие в ней есть проблемы, какие остались артефакты, как это общественное пространство встроено в контекст города, что находится рядом с этим общественным пространством – какие там, соответственно, районы, дома, скверы. Вся физическая среда фактически сканируется. Причем важно понимать, что если мы рассматриваем двор как некую локацию, то мы сканируем не только сам двор. Мы сканируем еще прилегающую территорию, как правило, в масштабе нескольких дворов в окружении. Если сквер, то соответственно несколько дворов, прилегающих к этому скверу. Если улицу, то выходящие на нее улицы, переулочки, внутренние дворы. Если парк городской, приходится сканировать фактически все пространство города.

Физический анализ среды. Как это происходит? Во-первых, это происходит методом рамок. Такой наш метод – метод рамок, который позволяет смотреть на город не только как на нечто целое, но разбивает на некие определенные его слои. Ну, например, хороший слой – городская мебель. Как выглядит городская мебель, где она стоит, в каком она состоянии? Еще хороший слой – визуальная культура. Все надписи и тексты, которые встречаются в городской среде: вывески, надписи, граффити, какие-то объявления – все является визуальной культурой, поэтому визуальные коды мы тоже анализируем отдельно. Потом, конечно же, нас интересуют аномалии. Аномалия – это все, что выбивается из контекста. Ну, например, мусор в парке будет аномалией, потому что парк – это природная городская среда, которая по умолчанию должна быть чистой, иначе она будет деградировать и разрушаться. Поэтому мусор в парке – это аномалия. Плюс, например, если вы идете по парку и видите что-то интересное, например, какую-то скульптуру или просто арт-объект. И в контексте этого парка, где установлены в основном бетонные или гипсовые скульптуры советских времен, то новый арт-объект тоже будет являться аномалией. Все, что выпадает из контекста, нас интересует как аномалия, потому что за каждой аномалией стоит какой-то городской субъект или явление. Это очень интересно. Кроме того, для анализа городских пространств мы сканируем функции: а какие функции здесь представлены? Что здесь можно сделать? Попить, купить, туалет, можно здесь покататься, где-то как-то с чем-то позваимодействовать – разнообразные функции. Часто сканируем даже звуковой ландшафт. Какой звук есть в общественном пространстве – шумно, природные звуки, какая-то человеческая деятельность? Запахи – тоже отличный индикатор состояния общественных пространств. Биоразнообразие. То есть разные рамки для того, чтобы всячески это пространство просканировать и откартировать все то, что попадется в эти рамки. У нас появляется карта с фотографиями всех интересных и выделяющихся элементов по этим рамкам. Для каждого общественного пространства будут свои рамки, и их можно перебирать. После мы должны посмотреть, а кто этот парк использует сейчас. Потому что мы понимаем, что в городе нельзя нажать кнопку «стоп». Город – это живой организм, поэтому даже сейчас этот парк, этот сквер, этот двор, эта улица как-то кем-то используются. Если вы не проанализируете, как она используется сейчас, и сразу начнете изменения: давайте сделаем, например, пешеходную зону, - вы фактически нарушите сложившуюся экосистему. Возможно, в контексте этого района это и будет незаметно, но это повлияет на какие-то другие процессы.

В данном случае очень важен анализ социальных сценариев «как, кем этот парк сейчас используется?» Что это значит? Общественное пространство начинается в разное время суток (утро, день, вечер), в разные дни недели (разбивается недельный график – понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота), желательно, конечно, в разные сезоны (лето-зима, например). Начинает проводиться наблюдение социальных сценариев: кто, как и какие целевые группы в этом парке присутствуют. Мамы с детьми там гуляют с четырех до пяти, играют вот в этой песочнице, стоят здесь разговаривают. Собаководы выходят утром прогуляться с собачкой, вечером подростки катаются на велосипедах после школы. Разные группы в разное время по-разному используют это пространство, и задача – эти все группы просто вычислить.

Кроме того, кроме визуальных наблюдений, мы проводим анализ виртуальной среды. Потому что мы понимаем, что все неформальные городские сообщества как-то эти городские площадки используют для своих событий. Интернет, соответственно, позволяет нам проверить, какие группы и сообщества в последний год использовали, например, этот парк для своих встреч, мероприятий, событий. То же самое бизнес. А как этот парк использовал бизнес? Для того чтобы выявить всех субъектов, так или иначе связанных с этим пространством. Кто-то, может, использует его транзитом. Кто-то как-то взаимодействует. Тем самым мы составляем определенный список, набор городских субъектов, которые сейчас это пространство используют.

Третий анализ – это анализ культурных кодов. История возникновения парка. Те визуальные коды и аномалии, которые мы просканировали, позволяют нам тоже как-то достроить эту карту культурных кодов. Какие-то интересные события здесь происходили, какие-то интересные люди здесь сейчас что-то делают, какие-то, соответственно, истории.

Эти три слоя дают нам полное понимание того, чем сейчас является это общественное пространство, какой у него культурный потенциал, культурный багаж. Какие здесь есть минусы-плюсы, какие здесь есть соответствующие сценарии, как это общественное пространство влияет на прилегающие территории, существующих людей. В том году мы делали исследование более пятнадцати парков в России - это и Новосибирск, и Екатеринбург, и Пермь, и другие города. Исследование показало, что парки еще носят советский налет. Основные сценарии, которые там происходят, - это либо какие-то городские праздники, или примитивные функции – шашлык, некоторые аттракционы, велопрокаты. Плюс само состояние парка, наличие там культурных кодов (современных или актуальных), соответствующих городу, не было замечено. Плюс состояние многих периферий этих парков тоже оставляет желать лучшего. Все заросло, много зон, которые деградировали, большое количество заборов и так далее. В принципе, парки в стране пока находятся в состоянии брошенности или невостребованности.

Ключевой вопрос возникает: а кто сейчас в городе должен эти парки перезагрузить и зачем? Если мы понимаем, что наши города сейчас живут в пространстве отсутствия диалога. Ни городские сообщества, ни бизнес, ни креативный бизнес, ни малый бизнес, ни чиновники, ни общественные организации, ни жители, в принципе, культурой диалога не владеют. Это не передается ни через образование, ни через культуру, ни, тем более, через общественные пространства. Приходя в парк, люди не знают, что с кем-то можно поздороваться или познакомиться. Для них это некий выход из зоны комфорта. Для них это непривычно. Городские сообщества говорят часто, что не могут добиться официальных разрешений, чтобы провести что-то в парке, потому что у них нет юридического статуса, и соответственно, для парка они своего рода захватчики: приходим, что-то делаем, никому ничего не говорим. Или тратим большое время, чтобы какой-то департамент убедить.

Бизнес понимает, что у него нет инструментов повлиять на парк, потому что нужно идти в администрацию и что-то ей предлагать. У администрации очень ограниченные ресурсы. Строить, конечно же, ничего нельзя. А какие-то более гибкие инструменты для администрации уже непонятны. То есть в администрации несколько департаментов, отвечающих за парк, фактически нет единства управления этим общественным пространством. Точно так же с созданием диалога в городе. Конечно же, большую роль выполняет общественное пространство. И неважно в конечном ключе, кто выступает первым инициатором изменения этого парка, изменения концепции этого общественного пространства. Парка, сквера, улицы – неважно. Самое главное, чтобы эта самая инициатива нашла, собрала всех остальных субъектов. Например, администрация, или бизнес, или жители, или городские сообщества – я выделю четыре группы – то есть неважно, у кого возникает инициатива. В логике социального проектирования эта инициатива не сразу должна превращаться в техническое задание. То есть если администрация хочет менять парк, то она сразу формирует техническое задание: ребята, а давайте здесь что-то замостим, снесем фонтан, забетонируем деревья и поставим детскую площадку. То есть она оформляет техническое задание, отдает, соответственно, своим проектировщикам и архитекторам и как бы своей компанией, которая побеждает на тендере, на конкурсе (строительные там какие-то компании) и сразу же начинает превращение, сразу же начинает что-то менять. В логике социального проектирования очень важный момент - перехватывать эту инициативу. Как только возникает желание что-либо сделать с общественным пространством, эта инициатива должна собрать всех остальных. Про методику я уже сказал раньше: комплексный анализ территории, комплексный анализ всех субъектов, которым бы эта территория была бы интересна, культурные коды, которые связаны с этой территорией.

В логике социального проектирования сбор всех участников вместе – представителей администрации, жителей, городских сообществ и бизнеса – и формирование комплексного технического задания является гарантом того, что это общественное пространство действительно будет отражать задачи и цели всех этих субъектов. Какие цели есть у администрации и почему любой администрации интересен парк? Потому что администрация так или иначе отвечает за социальные слои. Ей важно, чтобы разные группы (мамаши с детьми, пенсионеры, инвалиды, люди с ограниченными возможностями) в это общественное пространство были включены. То есть она защищает интересы социально незащищенных слоев. Администрации, например, важно, чтобы в этом парке была проявлена какая-то идентичность города, и культурные коды были проявлены, потому что культурную политику в наших городах определяет администрация.

Бизнесу, очевидно, нужно заработать. Бизнес говорит: «Хорошо, друзья, я готов участвовать в парке, в любом общественном пространстве, покажите, как я могу заработать». Но если малый бизнес может заполнить сервисами общественное пространство: прокаты, кафе, мастерские; то крупному бизнесу интересна капитализации территории, потому что любое общественное пространство сразу же повышает стоимость недвижимости, земли в радиусе влияния этого общественного пространства. Поэтому у бизнеса тоже есть мотивация, она четкая и понятная. Не нужно ждать от него благотворительности. Поэтому, если вы призовете крупный бизнес, чтобы они дали денег на парк, и мотивируете его исключительно совестью, то он говорит: «Друзья, я - бизнес, мне интересны деньги». И задача социального проектирования – показать, где же лежат деньги в данном создании общественного пространства.

Жителям интересно прежде всего сохранение каких-то существующих сценариев, как правило, связанных с детьми, отдыхом, культурным или спортивным времяпрепровождением. То есть такие их повседневные будничные сценарии.

Городским сообществам интересна площадка, так называемая сцена для самопрезентации. То есть у велосипедистов появляется возможность иногда проводить свои какие-то соревнования, у театрального сообщества – сцена для того, чтобы делать свой спектакль, у hand-мейдеров – возможность делать ярмарки. Городские сообщества довольны, потому что они и так свои события делают нерегулярно. То есть это такие разовые события раз в месяц, раз в квартал. Им нужна сцена, им нужна площадка.

Так вот при социальном проектировании мы, как правило, добавляем еще одного субъекта, казалось бы, неочевидного, но это позволяет сохранить первичную функцию любого общественного пространства в городе с учетом этой постсоветской реальности. В каждом конкретном проекте этот пятый субъект называется по-своему, но это - природа. Почему? Потому что все-таки первичная функция общественных пространств – это все-таки сохранение экологии, этого зеленого каркаса. Неочеловеченная культура: деревья, вода, ландшафт, камни – то есть, в любом, случае какая-то природная составляющая. Если вы природную составляющую забываете добавить, то интересы этих субъектов в зависимости от их ценностей могут разорваться. То есть если городское сообщество экологов в процессе проектирования не встроится, то можно сказать, что у парка будут в основном рекреационно-развлекательные функции, а природная составляющая будет по остаточному принципу. Поэтому в последнее время, в последние два года во все проекты развития любых территории мы добавляем природную составляющую. Потому что это влияет на биоразнообразие (растения, флора и фауна, птички, животные, насекомые), на качество среды, потому что природная составляющая является основой, базисом для этих общественных пространств. Все остальные цели и интересы накладываются уже или синхронизируются с этой составляющей.

Каким образом выглядит техническое задание, когда вы всех этих субъектов собрали? Конечно, это техническое задание сильно отличается от того технического задания, которое сформировал бизнес. Потому что здесь понятно: администрация, когда хочет сделать парк, говорит: «Так, ну что там? Фонтанчик, лавочки, фонарики. Ну, дорожки, потому что у нас есть избыток брусчатки». Что хочет бизнес? Бизнес говорит: «Так, ну, давайте что-нибудь по минимуму, чтобы все равно не тратиться на эту территорию. Давайте сделаем какую-то посадочку с какими-то минимальными функциями, чтобы рассматривать не как инвестицию, а как затраты». Поэтому или минимум, или бизнес-техническое задание. Давайте заработаем.

Ну и городские сообщества. Если только отдавать городским активистам проектирование парка, то чаще всего они преследуют свои исключительные интересы. У них мы получаем такой вот хипстерский зоопарк, где постоянно куча всего происходит. Это бургерные, сцены, прокаты, кинопросмотр - все подряд. Я называю это хипстерский зоопарк, потому что если вы только городским сообществам отдали этот проект, то они соответственно проявляют общий интерес.

Если вы отдаете жителям, то жители чаще всего говорят: «Ничего не трогайте». Здесь даже техническое задание как таковое не сформируется. Это будут такие разрозненные примеры. Жители говорят: «Не трогайте ни одно деревце, мы сами все сажали». Мальчишки, играющие в футбол, говорят: «Сделайте нам футбольную площадку, нам негде играть в футбол». Мамашки с детьми говорят: «Сделайте нам лавочки, где бы рядом не курили». Люди маргинального свойства говорили: «Нам нужно больше шашлычных мест, где жарить шашлыки и можно пить пиво, постройте пивнушку». Поэтому по отдельности эти технические задания учитывают только цели и ценности вот этих субъектов, и если вы отдаете приоритет кому-то из них, вы получаете не общественное пространство, а потенциальный конфликт. В этом плане социальное проектирование позволяет вам сформировать техническое задание, содержащее в себе противоречия.

В парке Сокольники, например, типичный пример противоречий. Для парка Сокольники два субъекта: местные жители и городское сообщество – спроектировали два сценария игры: нам нужна зеленая трава всегда, потому что этот парк был всегда природным, нам ничего не нужно и нам хочется кататься. То есть в техническое задание попало два сценария: не трогать зеленую зону парков и сделать дорожки. Архитектор или там креативная команда, которая получает это техническое задание с противоречиями, визжит от восторга, потому что ей дали задачу. Ей не сказали: нарисуй мне тут два фонаря, там две лавочки и тут две велодорожки, - ей дали задачу, чтобы она подумала. В Сокольниках, например, получилась такая история, когда в результате комплексного технического задания, в котором были противоречия, появилась история с подвесными велодорожками, которые были расширены для пешеходных зон: для прогулок, для того чтобы любоваться ландшафтной архитектурой. И в принципе результатом социального проектирования является безусловно сложное техническое задание. Есть список субъектов, которые имеют отношение к этому парку - группы, которые участвуют в социальном проектировании. Это может быть креативный бизнес, может быть девелопер, который говорит: «Слушайте, мне бы хотелось, чтобы жители моего микрорайона рядом пользовались этим парком, поэтому надо связанность обеспечить, понять, кто там будет жить». Жители тоже бы хотели каких-то сценариев – сохранения и добавления каких-то новых, потому что они за этим сценарием куда-то ездят. Администрация, возможно, какие-то свои интересы хочет добавить. Причем под администрацией понимаются не только чиновники, непосредственно управляющие территорией (префектура), а, например, школа, департамент, учреждение культуры. Это могут быть, соответственно, еще какие-то органы, так или иначе встроенные в администрацию.

Сценарии в этом случае тоже понятны: в какой сезон что бы вы хотели делать, сколько вас, в какое время. Когда мы вовлекаем бизнес в социальное проектирование, нам говорят: «Слушайте, ребята, а какая у нас будет мотивация? У меня кафешка, сеть кафешек, я девелопер, а я занимаюсь прокатом. Мы придем. Что мы будем делать с жителями?» Я говорю: «Жители могут сформулировать очень качественный сценарий, если им помочь». То есть если их спросить, а сколько вас таких? Вот пришла представительница мам с детьми и говорит: нас в радиусе этого парка, ну например, триста семей. Мы друг друга знаем. Мы гуляем с колясками каждый день по два часа. Зимой, например, час. Мы можем эти цифры для любого бизнеса превратить в среднюю часть. И он начинает понимать: если он участвует в этом проектировании, ему даже ничего не нужно предлагать. Ему нужно просто сидеть и задавать вопросы: а сколько вас? А как часто вы проводите времени? А что вам не хватает?

Например, есть примеры проектирования, когда подростки говорили: нам бы хотелось, чтобы мы чаще играли в футбол, если бы была теплая переодевалка. А владелец кафе говорит: а какое кафе вас бы устроило? Переодевалка может быть там с чаем, с бутербродами? Да, конечно, но понятно, чтобы не содержать алкоголь. А сколько вас? А нас здесь десять команд по сто человек, и в итоге тысяча. И мы готовы играть каждый день. Он на калькуляторе считает и говорит: «А я здесь хотел открывать шашлычную. Я открою лучше кафе молодежное, спортивной направленности, в котором будут горячий чай, бутерброды, что-то еще. Да, совмещу его с раздевалкой и расположу ее, где этот проект». Поэтому проект с привлечением бизнеса – это фактически технологическая задача. Ему фактически не нужно ничего придумывать. Нужно просто правильно собрать. В данном случае бизнес, который непосредственно не представлен в общественном пространстве (девелопмент и крупные предприятия), получая инвентаризацию территории, может посчитать, насколько его проект станет дороже, насколько станет выгоднее. Каким образом? До момента социального проектирования можно снять стоимость вторичного жилья в этом районе. После социального проектирования можно узнать, какие социальные группы в этом проекте заинтересованы и участвовали здесь, готовы сюда переехать, потому что здесь появляется такое пространство, сколько они готовы заплатить за квартиру, как это повлияет на стоимость жилья. Любое перепроектирование общественных пространств как правило повышает стоимость прилегающих участков, стоимость прилегающих жилых комплексов от пяти до пятнадцати процентов. В Казани один из парков, который был за счет этой предрассчитанной экономики переработан девелопером, повысил стоимость квартир на 10-12 процентов. То есть это нормальная экономика. Просто ее нужно научиться считать. Конечно, ее нужно научиться считать здесь, на социальном проектировании. Там, когда все встречаются и через сложный диалог, через сложную модерацию начинают разговаривать про сценарии.

Поэтому техническое задание содержит в данном случае субъекты, описание этих субъектов: кто они такие и что для них важно, сколько их; сценарии: как они это пространство используют в зависимости от сезона (лето-зима). И тут тоже ошибка. Скоростное проектирование, например, в Казани, которое сейчас происходит, показывает, что когда вы торопитесь, когда вы это техническое задание составляете без должного анализа, вы забываете про целые сезонные блоки. И подстраиваете его под текущую ситуацию. А что зимой будете делать? Ну, зимой будет каток там, какие-то типовые вещи. Но не учитывают большое количество мелочей.

И третий, очень важный слой - это культурные коды. Ну, можно еще сказать, это цепочки культурных кодов, или новые смыслы. Что обязательно нужно внедрять, и что у нас обязательно получается при социальном проектировании этих парков? Все эти субъекты (администрация, городские сообщества, жители, бизнес), попробовав так конструктивно пообщаться, говорят: «А давайте периодически в парке встречаться и то же самое делать». Что это значит? Что отсутствие в городе площадок социализации, начиная от дворов и заканчивая там парками, конечно же, должно добавлять эти новые функции, новые смыслы в общественные пространства. Места социализации, места знакомства, совместного творчества, совместной деятельности, места диалога. И в этом смысле московские площадки, специально или не специально, не добавляют таких мест. Московские общественные пространства больше сосредотачиваются на сценариях, причем определенных субъектов, более выгодных согласно политической ситуации. И фактически места, где бы жители смогли познакомиться, договориться, может быть, подискутировать, может быть, порешать какие-то общие вопросы, в московских парках отсутствуют. Но зато большое количество разнообразных сценариев, функций, удовлетворения потребностей. В разных городах, если мы участвуем в проектировании этих общественных пространств, мы добавляем эти места социализации. Потому что иначе это общественное пространство становится как бы недоделанным, оно свою общественную функцию не выполняет. Оно опять начинает работать как удовлетворение потребностей вместо того чтобы стать площадкой взаимодействия.

И культурные коды здесь очень важны: как парк называется, какие истории в этом парке проявлены, какие ценности в эти культурные коды заложены. Если вы делаете реконструкцию парка и восстанавливаете его весь советский багаж, то понятно, что, молодое поколение советские культурные коды никак не воспринимает. То есть они даже не считывают сейчас тему, связанную с памятью Великой Отечественной войны, потому что это сделано в старой парадигме. Попробуйте заново спроектировать память о Великой Отечественной войне. Возможно, в каком-то интерактиве, какой-то площадкой для событий вместо того чтобы закатывать это опять в бетон и мрамор. И культурное проектирование парка: что здесь, какие мы будем проявлять культурные коды, - зависит, конечно же, от масштабов. Потому что во дворе, если вы проектируете двор, нужно учитывать культурные коды масштаба двора. История каких-то жителей, которые здесь живут, какая-то традиция варить всем вместе варенье и так далее, поэтому должны появиться площадки, на которых будет висеть этот тазик для варки варенья и какой-то чан, где мы это варенье будем делать. Для каждого этого пространства набор культурных кодов будет уникален. Он считывается в процессе анализа.

Плюс мы понимаем, что для наших городов характерны эти разрывы истории (и дореволюционной истории, и советской истории), когда просто прервались эти цепочки. Именно поэтому наши общественные пространства не эмоционируют с нами. Цепочки порваны, а сила эмоций зависит от длины цепочки. И задача социального проектирования, почему мы вовлекаем большое количество творческих субъектов, в том числе неформальные городские сообщества, потому что творческие люди могут эти цепочки соединять. Через мифотворчество, если мы утеряли правду, или через знание места, через какой-то творческий процесс. Мы можем эти цепочки достроить. И хорошее пространство должно содержать в себе уникальный набор культурных кодов. Каждый из этих культурных кодов связан с этим городом, с этим местом, с теми людьми, которые здесь жили и которые здесь живут. В этом случае мы опять, проектируя, наблюдая последние проекты общественных пространств, замечаем тенденцию, когда эмоции, смыслы, которые есть в этих парках, к сожалению, являются глобальными. Глобальные культурные коды. И никак фактически не связаны с локальной идентичностью и локальной историей. Почему? Потому что сложно вот это все построить. Нужно потратить больше времени. Нужно провести не одну дискуссию, конференцию, творческий фестиваль, чтобы каким-то образом переосмыслить, что было в советское время, какие были сюжеты, какие были события, с этим связанные, в дореволюционное время, если там была дореволюционная история. Последние двадцать пять лет там тоже что-то творилось. Как это переосмыслить? Как это превратить во что-то? В площадку, событие, пространство, какой-то там эмоциональный объект? Это вопрос очень сложный.

Социальное проектирование, конечно же, время самой подготовки, самого анализа и самого акта социального проектирования сильно увеличивается. Зато техническое задание, которое получается, уже содержит в себе достаточно большое количество информации, которую команда, которая будет все это проектировать, творчески решать.

Второй момент, связанный с тем, что участившиеся сейчас, ставшие модными конкурсы по работе с этими техническими заданиями, особенно в крупных городах (в Москве, Казани) тоже не являются панацеей от всех проблем и в большинстве своем решают задачи только одного субъекта. Если вы сделали анализ, вовлекли различных субъектов, спроектировали сложное техническое задание и отдали его на конкурс, то понятно, что конкурс как формат решения этой задачи, имеет свои плюсы. Какие плюсы? Большое количество участников с разных мест. Есть шанс, что будет уникальное решение. Но, как правило, эти участники, не связанные непосредственно ни с городом, ни с этими территориями, являются внешними, потому что конкурс организовывал кто-то. Ресурс, допустим, есть у администрации. Администрации нужен пиар, нужна какая-то засветка. Соответственно она говорит, что конкурс не среди местных команд. Во-первых, их не знают, не хочется с ними возиться. Следовательно, нужен сразу международный конкурс. Больше пиара, славы, известности. И на этом этапе, когда вы выходите на конкурс, вы фактически всех местных субъектов из решения задач выключаете.

Да, вы получаете большое количество решений. Но мы понимаем, что мало придумать концепцию этого общественного пространства. Мало нарисовать интересные визуальные образы, придумать бренд, какие-то объекты и так далее. Реализация! Потому что никто из этих субъектов на конкурсе, как правило, не является субъектом этой территории. Это внешние команды. И вот на реализации как раз начинает все выясняться. Выясняется, что те концепции, которые были предложены, не могут быть реализованы, потому что нет ресурса, или они являются настолько оторванными от реальности, потому что это же творческий конкурс. Каждая команда стремится добавить свои ценности, свои какие-то цели порешать, да, получают задачу как портфолио, но интересы вот этих субъектов как правило, здесь начинают теряться.

Причем конкурс даже, наверное, считается вредным для социального проектирования, потому что если хорошие международные команды привлекаются в конкурс, каждая из них начинает заново общаться с этими командами: «А чего вы хотите? А как вы будете работать?» И вот тут начинает возникать конфликт: «Слушайте, отстаньте от нас, вы нас пятнадцать раз крутите, у нас все уже спросили, у меня нет времени с вами пообщаться». Фактически возникает конфликт обратной связи, потому что команда хочет портфолио и хочет выиграть, имея на руках сложное техническое задание. А все остальные субъекты занимаются своими делами, у них нет лишнего времени. Нет ни времени, ни мотивации лишний раз говорить то же самое. Поэтому конкурсы чаще всего являются таким пиар-ходом. И с точки зрения стратегии развития территории являются вредными, потому что не вовлекают местные команды в проектирование этих концепций. Часто получается ситуация, когда после сложного технического задания реализаторы этого задания формируются как раз из тех, кто принимал участие в проектировании. Каким образом? Если мы там запроектировали какие-то виды бизнеса, какие-то сервисы, если у нас есть городские сообщества, художники и архитекторы, мы можем через фестиваль гипотез (есть у нас такая форма) эту мобильную архитектуру пособирать: скинувшись ресурсом, выйдя на фонд, получив какое-то финансирование. Если мы проектируем что-то для жителей: лавочки, площадку детскую, что-то еще, - почему мы не можем этих жителей в формате какого-то мероприятия вывести, чтобы сделать вместе? Особенно подростки в этом плане являются ключевым субъектом. Если вы подростка не включаете в производство городской мебели, особенно в общественных пространствах, то вандализм никто не исключает. А как только они сами что-то попилят-построгают, пусть даже не так качественно, пусть не так быстро, как бы хотелось, но сами, то издержки по обслуживанию этой инфраструктуры начинают резко падать, потому что сами жители начинают за это отвечать, начинают в это включаться. То же самое с бизнесом, то же самое с администрацией.

Поэтому на этапе подготовки технического задания мы формируем еще несколько структур, которые начинаем дальше запускать. Это фонд. Почему фонд? Потому что, как правило, несколько заинтересованных есть в развитии этого общественного пространства: городская администрация, крупный бизнес, прилегающий к этой территории, мелкий бизнес, который тоже хочет с этого чего-то заработать.

Это двухуровневая система управления: общественный совет и управляющая компания. Что такое общественный совет в этой парадигме? Все те субъекты, которые сюда пришли на социальное проектирование и рассказали о том, кто они, как хотят использовать, и что для них важно в этом месте. Следят за тем, чтобы реализация соответствовала концепции, чтобы интересы субъектов между собой в результате постоянного диалога каким-то образом кореллировали. Плюс календарь событий. А какие здесь мы видим мероприятия, и что мы будем проводить? Арендная политика: а кого еще мы будем пускать? И так далее. Развитие: что еще в этом пространстве можно будет добавлять, с учетом того, что каждый год мы делаем замеры, собираем информацию, кто как их этих субъектов какие-то свои сценарии и задачи реализовал. И управляющая компания. Как правило, это или административный МУП, или бизнес-единица, которая отвечает за инфраструктурные решения. Еще озеленение, электричество, арендные платежи, если они есть, охрану и так далее.

Двухуровневая структура также позволяет контролировать так называемый софт, то есть жизнедеятельность всех этих субъектов взаимодействия, и хаб – так называемое пространство их взаимодействия. И конечно, формирование такой структуры: сложное техническое задание, фонд, который начинает изыскивать средства на перезагрузку этого общественного пространства. Двухуровневая структура позволяет исключить конкурс как механизм. Соответственно, не тратить на него безумные деньги, потому что организация конкурсов стоит больших денег. Любая организация конкурса в Москве, будь то международный конкурс на парк Сокольники и Митино - это 10-15 миллионов рублей. То есть, это не такие маленькие деньги. На эти деньги можно поменять концепцию любого регионального парка или сквера.

С другой стороны, включая местных субъектов, конечно же, вы нивелируете проблему, связанную с общественными слушаниями. Приходят жители и говорят: «А нам не нравится». Что вы делаете? Вы говорите: «Значит нам нужно во время общественных слушаний пригласить своих жителей, чтобы они проголосовали за. Или все те ресурсы, которые мы потратили на формирование ТЗ вписать себе в убыток». В этом случае общественные слушания являются в принципе механическим элементом. Потому что мы фактически общественные слушания заменили на социальное проектирование, формирование технического задания, увязку всех этих интересов. Потому что, еще раз, - любое общественное пространство – это площадка взаимодействия всех городских субъектов в разной пропорции в зависимости от масштабов этой площадки.

Конечно, кроме того, что социальное проектирование используется для формирования конкретного какого-то общественного пространства, необходимо рассматривать связность и каркас этих общественных пространств в городе. Почему? Потому что если у вас только одно место в городе является таким новым, обновленным, с большим количеством сценариев, а все остальные площадки находятся в какой-то старой парадигме, в старом формате, то потоки, субъекты, которым интересна эта площадка, увеличиваются.

Что случилось с парком Горького? Парк Горького долгое время был фактически монополистом на рынке парков новой структуры. То есть он первый возник, и больше в городе новых площадок не появлялось. Соответственно, он как магнит стал на себя якорить большое количество желающих, в субботу-воскресенье стали возникать очереди, выросла антропогенная нагрузка на территорию парка. Я сам лично стоял в очереди, чтобы покормить белочку, не говоря уже про все остальное. Потому что общественное пространство – это сеть, которая покрывает город. Если общественное пространство не содержит в себе функции вот этой социализации, то посетив этот парк и отнесясь к нему соответственно потребительски (здесь я покушал, здесь погулял, здесь я что-то попробовал, получил удовольствие, но никакие новые ценности – человеческие, общественные ценности – в себя не впитал, может, даже с историей не познакомившись), я, вернувшись в свой двор, так же не захочу знакомиться с соседями, не захочу думать, что, оказывается, и во дворе можно сделать так. Поэтому мне кажется, что еще одной задачей социального проектирования общественных пространств является включение социальных функций в сами общественные пространства. То есть некий перезапуск: а что мы там сделаем еще такого кроме наших сценариев, кроме наших субъектов, кроме наших культурных кодов? Какие еще общие смыслы мы добавим, чтобы люди, которые приезжают сюда впервые (туристы и новые жители). Например, маленькие дети, могли бы наши ценности впитать, считать, что через год, через десять лет они могли дальше развить концепцию этого общественного пространства. Чтобы они не с нуля делали всю эту работу: анализировали, выстраивали цепочки, - а продолжили дальше. То есть общественное пространство – это некий механизм защиты города и сохранения города, его автоматического развития. Так вот если в общественном пространстве находятся, зашиваются функции творческой деятельности (это может быть и выставочное пространство, мастерские, дискуссионный клуб, гайд-парк для дискуссий), то есть шанс, что в этом общественном пространстве родятся новые идеи, новые смыслы. И эти идеи точно так же будут проявлены через изменение этих функций.

Понятно, что поэтому капитальное строительство в таких местах является просто вредным и необязательным, потому что это место должно постоянно меняться. Понятно, что надо вводить субъект, который я назвал «природа». Иногда мы его условно называем “лягушки”, потому что если есть парк, есть и какая-то водная составляющая, одни из ярких представителей животного мира в ней – крикливые лягушки. Потому что кто-то должен еще заботиться о первичной функции этих общественных пространств.

В интернете у нас есть подробная методика, как это делать, включая примеры из разных городов. Есть примеры технических заданий для разных парков. И есть более подробные видеолекции с work-shop’ом, с мастер-классами, где данное социальное проектирование выглядит как модерация диалога.

Кто является заказчиком на общественное пространство? Мы понимаем, что в данном случае заказчиком на общественное пространство является диалог городских субъектов. То есть фактически является весь город, но проявляется этот заказчик через диалог. Неважно, у кого возникла инициатива. Найдите всех остальных и сформируйте такого комплексного заказчика, который бы представлял разных городских субъектов. Чем больше вы субъектов вовлечете, тем устойчивее ваш проект будет, тем больше он будет соответствовать понятию города.

Схема управления. Я уже сказал, что в принципе различными сценарниями, объектными, событийными вещами управляет общественный совет, который участвовал в проектировании этого общественного пространства. А всей инфраструктурой управляет управляющая компания. Все зависит от форм собственности: чья это земля, в чьем ведомстве это будет находиться. Задача общественных пространств, конечно же, - через эмоции транслировать городские ценности и передавать культурные коды, передавать эти сценарии. Эти эмоции могут вызываться объектами (памятники, какой-то ландшафтный трюк), сценариями (я вижу людей, которые что-то делают, и могу присоединиться к ним, могу порадоваться за них, могу считать какие-то эмоции), событиями, которые устраивают городские сообщества, и так далее. Чем-то еще. Может быть, какими-то комплексными объектами, комплексными событиями.

Светлана Шмелева: Спасибо, Свят. Это было действительно интересно. У нас осталось действительно как минимум двадцать минут на вопросы. Я прежде всего хотела бы поблагодарить за то, что ты сделал акцент на диалоге и коммуникации. Просто мы тоже об этом много думаем. У нас буквально вот только что вышла новая книга Пьера Розанваллона, такого современного европейского мыслителя. И в этом смысле мы совершенно удивляемся, что и ты являешься современным человеком, потому что ты говоришь ровно то, что описано в этой книге. Это действительно так. Потому что здесь переосмыслен на самом деле опыт демократии, и сегодня понятно, что демократия – это качество коммуникации. Единственное, что имеет значение по-настоящему - это близость между субъектами, властью или другими участниками, гражданами и так далее, если это пространство пусто. Соответственно, мы бы хотели эту книгу тебе подарить, потому что вы с Пьером Розанваллоном схожи.

Святослав Мурунов: Спасибо.

Светлана Шмелева: А второй момент - акцент на культурных кодах и культуре. Действительно, идя по некоторым общественным пространствам и в городах Европы, вроде бы видишь какие-то памятники, но при этом ощущаешь это пространство пустым совершенно, потому что оно не несет в себе ничего.

Святослав Мурунов: Тебя не вдохновляет, цепочки прерываются.

Светлана Шмелева: Ничего кроме современности, о культуре конкретно этого города.

Святослав Мурунов: Последний твой тезис, некие ремарки, - могу сказать, что, если разработать концепцию общественных пространств в городе, то я всегда говорю, что надо начинать с культурной политики. А почему с культурной политики? Не какие смыслы транслиуют, какие ценности, а что для кого важно, какая история, или там нет никакой истории. Когда начинаем раскапывать, выясняется, что любое общественное пространство, которое в городе, оно и есть той самой городской сценой, на которой много чего происходило и происходит до сих пор. Опять же в ночное время. Например, в этой же Казани оказалось, что местные сообщества реконструкторов, любители эльфов, собирались ночью в одном парке, например. А арка Лобачевского в одном из парков является любимым местом, где казанцы признаются друг другу в любви. О которой никто не знает из иногородних. Поэтому культурная политика, культурные коды, идентичность является вообще-то ключевой в общественном пространстве. Или мы ее сохраняем, или начинаем замещать всеми глобальными историями. В постсоветское время мы заместили ее рыночными историями, потому что шашлык, пиво, что-то еще, детский аттракцион какой-то и так далее. Сейчас мы замещаем ее хипстерскими ценностями: бургер, фри-маркет, велодорожки. Тем самым, конечно же, получаем порцию эмоций, получаем какое-то эмоциональное взаимодействие, потому что до этого ничего не было. Но насколько сила этих эмоций выращивает в нас ценности? Что это за ценности? Связаны ли они с этим местом, с этим горизонтальным контекстом или эти ценности уже глобальны? Считывание национальной идентичности и интеграции в глобальные культурные коды позволяет сохранить этот баланс. Причем европейские города, особенно итальянские города в этом плане, конечно же, очень поразительны. Баланс глобального и локального должен быть 80 на 20. Восемьдесят процентов всего должно быть связано с историей этого города, и двадцать процентов может быть глобально. Наши исследования вывесок, городских сообществ, городских событий показывают, что шестьдесят на сорок. Сорок процентов как-то связано еще с историей города, и то с натяжкой, а шестьдесят процентов глобальных. Это выражается и в еде, и в событиях, это выражается в названиях. Это выражается и в ценностях. Поэтому в данном случае общественное пространство - это то, что есть город, и какие эмоции оно вызывает, какие ценности воспитывает. Так город себя и сохраняет, воспроизводит и переосмысляет себя.

Светлана Шмелева: Спасибо. Культура имеет значение, и с этим очень трудно поспорить. Я зачитаю вопрос от Антона Хвостова из Саратова. Антон спрашивает: «Не кажется ли, что сегодня в России гораздо эффективнее и перспективнее будет построить совершенно новые, относительно небольшие современные города примерно на 400 тысяч жителей, чем постоянно модернизировать старые. Не стоит ли нам всем переехать назад?»

Святослав Мурунов: Спасибо на самом деле Антону за вопрос. Так как сеть создается в первую очередь для того, чтобы строить города, я отвечу глубоко на этот вопрос. Опять же, я занимаюсь изучением новых городов (город Магас в Ингушетии, город Губкинский в Ямало-Ненецком автономном округе, город Сколково под Москвой). Так вот, что такое строительство нового города? В советское время, в советском градостроительстве было понятно: заказчиком строительства советских городов было государство. Причем, даже профильные министерства, которые так или иначе определяли, какой ресурс где добывать, и поэтому какой город там нужно построить, или вокруг какого завода надо создать социальную слободку, где будут жители одновременно являться работниками этого завода. В постсоветское время количество субъектов стало большим. Крупный бизнес, городские сообщества, предприниматели, администрация, просто жители, не знающие друг друга и соответственно не сформированные ни в какие локальные сообщества, не представляющие никакой субъектности. Малый бизнес, который тоже не ассоциирован ни в стихах, ни в лире. Кто из них должен строить новый город, по-вашему? Выясняется, что ответа нет. Поскольку как только федералы строят город, сразу же возникает вопрос, а кто там будет жить. И мы понимаем, что мы построили не город, а построили еще одну компанию в поле, и теперь будем нанимать в нее работников. Ребят, вот вам зарплата, вот вам бесплатное жильё, вот вам еще что-то, приезжайте сюда. То, что сейчас происходит в Сколково в более сложном, конечно, формате, или в Иннополисе.

Построили город в поле: а кто там будет жить? Ну, у нас будут туристы, вот, резиденты. А где вы их возьмете? Вы приезжаете в город: слушайте, мы там город построили, давайте к нам. – Да чего мы будем уезжать? У меня здесь родители, у меня здесь жена, у меня здесь, там, друзья. Почему я должен все бросить и приехать к вам?

Соответственно, мы понимаем, что строительство новых городов – это процесс намного сложнее, чем даже разбор существующих проблем города. И мы перейдем к строительству новых городов только тогда, когда существующие города, во-первых, себя переосмыслят, то есть найдут какие-то уникальные смыслы в себе. То есть свою идентичность закроют через создание общегородского диалога, через преобразование пространства. Можно пространство создать таким, чтобы оно эти культурные ценности города начинало транслировать и вовлекать новых жителей, туристов и кого-то еще. И новые города – это будут в принципе договоренности между существующими городами. Если Казань и Самара, например, как города, себя сформируют и у них возникнет излишек людей, излишек ресурсов, какие-то новые смыслы, которые они в существующем пространстве по тем или иным причинам воспроизвести не могут, то вполне возможно, что договор между ними, «брак по любви», может родить новый город. И тогда понятно, откуда брать людей. Это люди из Самары и из Казани. Понятно, какие смыслы будут в этом городе: что-то новое, что родилось в результате общегородского диалога внутри Самары, внутри Казани, и требует принципиально иного физического пространства. Даже понятно, где брать жителей, потому что с этими новыми жителями проектирование нового города будет происходить. Плюс, имея связь с материнскими городами, этот город не будет в поле. Он будет развиваться эволюционно. Сначала какой-то центр, какие-то виды деятельности, соответственно вахтовые какие-то перемещения. Потом уже оседлость, транспортная связанность, экономическое взаимодействие, потому что это продолжение существующих городов.

И строительство городов без этой пуповины очень рискованно. Сейчас у государства кончаются деньги. Предположим, Сколково остается в поле с недостроенными университетами и жилыми комплексами. Иннополис тоже встает в поле с кучей нерешенных технических проблем. То есть там команда вся полностью разбежится, потому что она сейчас получает достаточно серьезную зарплату, чтобы жить не в городе, а в пространстве, которое когда-то станет городом.

Строительство новых городов – это мечта и жизнь. Давайте не будем разбираться в этих городах и сразу построим что-то в поле. Во-первых, кто, за счет чего, кто там будет жить? – сразу же нас возвращает на шаг назад. Давайте сначала разберемся в существующих городах. Сделаем из них города как системы, которые себя осознают, то есть понимают, про что они, воспроизводят, то есть генерируют новые смыслы. Создали устойчивую экосистему – пространство, которое позволяет дальше эти смыслы продолжать, как бы генерирует ресурсы. Только после этого излишки этих ресурсов будем превращать во что-то новое.

Или нам нужно очень сильное государство, которое одновременно может не только в бетон все закатывать и строить там здания, сооружения, инфраструктуру, но и предлагать новые смыслы. Потому что сейчас новых смыслов в государстве не видно. Наоборот, все, что предлагает федеральная повестка - это строительство, в принципе, соцгородка. Вот жилье и вот один какой-то новый вид деятельности. Ну, это может быть университетом, не важно. Поэтому на ваш вопрос я отвечу глубоко и скажу, что нет. Сначала нам нужно разобраться в существующих городах – это, в том числе, построить эффективную сеть общественных пространств, которые способны транслировать ценности города, вовлекать городских субъектов, формировать из них новых субъектов.

Вот какой сейчас факт формирует парк в локальной жизни? Никакого. Почему? Для того чтобы локальные жители как-то сформировали сообщество, нужно спроектировать здесь определенные площадки. Место, которое было бы связано с этим районом, с этой улицей. Какая-то площадка для взаимодействия. Может быть, общий огород или общая спортивная площадка с какой-то направленностью. Или, может, музей района, который позволит им периодически встречаться, общаться и свои взаимоотношения между собой выстраивать. Такого пока нет, потому что про формирование локальных сообществ администрация с ресурсами не хочет думать. А зачем ей лишние субъекты, которые потом ей будут капать на мозги: а нам здесь нужно вот так вот, а вы делаете неправильно, не надо здесь сносить эти деревья и точечную застройку строить. Пока администрация предпочитает нас развлекать в большей степени. Даже бизнес не пускают, потому что не знают, какой бизнес пустить, чтобы парк не превратился в машинку по пожиранию бюджета, а превратился в нормальную экономику. Потому что, если бы было общественное пространство, где возникает жизнь: сценарии, взаимодействие, - это тоже становится интересно бизнесу. Да, его может быть много, он будет разным; да, может меняться сезонность, но он начнет часть своей арендной платы возвращать обратно в поддержание этой среды (в ремонт, в очистку, в мусор). Даже городским сообществам хватит на организацию небольших городских событий.

Светлана Шмелева: Спасибо. Да, прежде чем бросать прежние города, хорошо бы понять, что с ними не получается, и я как раз хотела спросить про организацию среды. Вот Глазычев говорил, что можно организовать такую серьезную звериную среду. И я ее часто узнаю в других городах, к сожалению, и в Москве вижу. А как создается среда для человека? Я понимаю, что невозможно все рассказать. Должны ли быть открыты какие-то пространства, начиная от Красной Площади и заканчивая Государственной думой, чтобы ощущать себя в открытом пространстве? Или, чтобы была децентрализация, наверное, должны быть дороги?

Святослав Мурунов: Есть, опять же, наша формула человеческого капитала - модель человека в городе, потому что мы считаем, что города должны стать от объектов, которые являются носителями ценностей индустриальной тоталитарной эпохи носителями человеческих ценностей. Соответственно, мы должны понять, что же такое человек в городе. У нас есть модель, которая заключается в следующем. Человек в городе описывается несколькими параметрами. Это время. Структура времени. А какое у него сейчас есть времени? Как его тратить? Сколько он тратит времени на дорогу, сколько – на сон, на работу, на взаимодействие с детьми? Хватает ли у него времени, чтобы как-то себя проявить в сообществе или нет.

Например, в Москве низкий уровень городских сообществ не потому, что здесь люди какие-то не такие. Просто здесь времени нет на социализацию. Потому что здоровье, работа и семья (и пробки!) поглощают все свободное время. Плюс чуть даже больше, потому что выходные дни москвичи должны отсыпаться. Потому что если они не отоспятся, у них начинается психосоматика, начинает здоровье качать. Поэтому, конечно, не хватает времени на социализацию, чтобы пойти с соседями познакомиться, какими-то увлечениями позаниматься. Или это требует дополнительных усилий. То есть ты должен выбирать такую работу – фрилансером, чтобы тебе хватало времени на какие-то еще увлечения. Поэтому структура времени, то, как у тебя организовано это время, сколько его у тебя, является, конечно, ключевым параметром.

Если парк начинает экономить мое время. Например, я прихожу в парк и могу не только попить коктейль и сходить послушать какой-то концерт, но могу попасть в лекторий, я начинаю экономить время. Плюс, я могу с ребенком что-то поделать. Не знаю – столярная мастерская; прийти в парк, я могу с сыном научится пилить, что-то там строить.

Социальные компетенции. Социальные компетенции, в принципе, завязаны на понятие «сообщество», потому что наша матрица, опять же, показала, что три базовые компетенции есть у нас от рождения и через воспитание не передаются. Но так как воспитание сейчас сильно зависит на культурные коды, на культуру, то его фактически нет. Потому что никто не сформулировал, а что такое культура в постсоветском пространстве. У нас понятие «культура» очень фрагментарное. Очень зависимое. Хотя через воспитание передаются эти компетенции воспроизводства этой культуры.

Я, конечно же идеолог – могу что-либо придумать, коммуникатор – могу рассказывать передавать информацию, задавать эмоциональное какое-то пространство. Могу организовывать, могу что-то делать с кем-то вместе. И вот эти три базовые компетенции являются ключевыми, например, для предпринимательства или для организации сообщества. Хотите создать сообщество? Вам нужно придумать, познакомиться и что-то создать в совместной деятельности. То же самое бизнес. Так вот, как передаются эти самые современные компетенции? В школе они сейчас не передаются. Школа воспитывает лидеров: ты лидер, ты умный, ты индивидуальность. А эти вот дурачки, соответственно, класс «Б», класс «Д» какой-то отстойный. В массовой культуре они не передаются. Ни одного фильма про нормальную дружбу, про сообщество, про активизм, про «принимать конструктивно». Вся массовая культура сейчас построена про прошлое – про милиционеров, бандитов и кгб-шников. Навыки и умения: а что я умею, какой деятельностью занимаюсь?

Вот социальные компетенции, навыки и умения (любые умения человека) тоже являются ключевым параметром. А что это общественное пространство может меня научить? А каким образом может оно мои базовые социальные компетенции проявить? Могу ли я здесь что-либо придумать с кем-то, с кем-либо познакомиться, можем ли мы что-то вместе сделать? Потому что это непосредственно влияет на мое ощущение, на мое эмоциональное состояние, на мою систему ценностей. Почему? Потому что систему ценностей мы как раз формируем через взаимодействие с другими людьми. На мои эмоции непосредственно влияет то, как я эти социальные компетенции воспроизвожу.

Социальные связи – то же самое. Вот социальные связи являются такими параметрами, которые описывает человек. Кого я знаю? Кого могу попросить на помощь? Кого я могу пригласить на день рождения? С кем я могу пообщаться, с кем я могу поспорить? Если пространство начинает мои социальные связи развивать, или хотя бы продолжать. То есть, если я могу периодически в этом парке или в этом дворе встречаться с соседями, сидеть за столиком, играть в шахматы и разговаривать, мои социальные связи вибрируют, резонируют, они у меня поддерживаются. А если я купил квартиру и ни разу ни с кем не поздоровался. Почему? Потому что не принято, и нет места, и нет никакого события, которое это могло бы сделать, социальные связи, по крайней мере, такие дворовые, они даже не пригождаются... Если я все свое свободное время трачу на работу, то у меня даже семейные социальные связи начинают ослабевать. Я с сыном реже общаюсь, с детьми неизвестно когда. С родителями не могу поговорить, потому что я все свое свободное время трачу на применение своих профессиональных навыков, умений, на зарабатывание денег.

И четвертый очень важный параметр - это мечты, цели, сценарии. А какие сценарии я могу себе позволить в определенном месте в определенное время? А какие есть мечты и цели? Какие у меня есть вектора? Куда я стремлюсь? Мечты и цели формируются, конечно, через культурные коды. Сценарии формируются через городскую среду. Вот городская среда определяет сценарии. Именно поэтому, кстати, в моногородах, в сельских поселениях количество сценариев ограничено. То есть разнообразие сценариев очень маленькое. В больших городах – бесконечно большое, потому что разнообразна городская среда. Но в больших городах структура времени другая. Если в селе у меня свободного времени много, но нечего делать, то в городе у меня свободного времени нет, но максимум возможностей. То есть такая ловушка. И найти город, который бы соответствовал, создать город, который бы был балансом (и время бы мне сохранил, и мог бы сценарии какие-то давать) - это очень важный момент.

Что такое город развивающийся? Город развивающийся – это город, который фактически себя, свою городскую среду воспроизводит и выполняет. Количество сценариев всегда начинает изменяться. Почему идет деградация сельских территорий? Количество сценариев начинает схлопываться. Нет образования, поменялась работа, общественные пространства, проблемы с транспортом, проблемы еще с чем-то, нет интересных людей. Соответственно, количество интересных сценариев уменьшается, мечты-цели у меня тоже, соответственно, меняются, мое эмоциональное состояние тоже депрессивно складывается. Количество сценариев увеличивается – мои возможности потенциальные увеличиваются. Если у меня время на это остается, то я становлюсь боле счастливым человеком. Поэтому с точки зрения человека, город можно просканировать через такую модель. Мы называем это модель человеческого капитала. В определенном городе это будет. Ггородская среда и определенный представитель – подросток, пенсионер, инвестор, работающий активный человек и соответственно расширение городской среды будет являться потенциалом. Можно смотреть, потенциально, что возможно, и как это проявляется. Ну и понятно, что мечты-цели очень важны, потому что мы опять же упираемся в культурные коды. У школьников, например, какие мечты-цели сейчас? У них мечты-цели простые: закончится школа, начнется новая жизнь. То есть, в течение школьного периода у них нет никаких глобальных мечтаний. У них задача одна – научиться хорошо. Что им общество транслирует? Учись хорошо, получай хорошие отметки. А последние два года у них вообще одна мечта – ГИА и ЕГЭ. Фактически на два года они вообще выпадают из жизни.

Второй момент – это то, что, например, у пенсионеров много свободного времени, но нет социальных компетенций, потому что они родились в тоталитарном режиме. Там идеологи, коммуникаторы, организаторы были функцией государства, а не конкретных личностей. Поэтому у них маленькое количество социальных связей. Они их просто не умеют устанавливать. Они даже не знают, зачем. У них какие личные цели? Пенсия, ЖКХ, дача, внуки.

Активное поколение – мечты-цели все от миллиона рублей (ипотека, машина, поехать в отпуск). Соответственно свободное время тратим на работу. Соответственно социальные связи не прокачиваются. Компетенции не прокачиваются. В итоге мы в сорок лет сгораем, и в сорок лет у нас кризис, экзистенциальный кризис среднего возраста: я всю жизнь свою потратил на топ-менеджмент в компании, заработал много денег. Денег в этой модели вообще нет, если посмотрим. Здесь нет денег. Здесь все, что связано с человеком. С его эмоциями, ценностями, характером и так далее. Деньги – это побочный эффект взаимодействия вас с другими людьми. Это вообще совсем другая сфера. Как только вы в эту модель добавляете деньги, вы тут же гиперчеловек. Вы сразу превращаете человека в некую функцию по зарабатыванию или по трате денег. Поэтому современный Маркс сейчас не работает, потому что он человека рассматривает как кошелек вместо того чтобы рассматривать человека как носителя потенциального счастья.

Проблема существующих городов заключается в том, что эта система ценностей, то есть некий характер, некий каркас человеческой личности, конечно же, никем не формируется. У городских активистов он формируется за счет их инаковости. Кто-то им эту систему ценностей передал через эмоциональное взаимодействие. Они попали в коллектив или в определенную ситуацию, когда их заставила жизнь это фиксировать, и они за счет рефлексии просто себя сконструировали во взаимодействии с другими людьми. А большинство населения наших городов в основном является пассажирами. Кто такой городской пассажир? Это человек без системы ценностей. С такой плавающей системой ценностей. Сегодня ему важно мусорить, завтра неважно, даем взятку – не даем взятку. То есть, у него нет понимания, кто он. Потому что он все время живет внешними мечтами-ценностями, целями, которые ему кто-то постоянно скидывает, добавляет. А кто он такой, он сам про себя не знает.

Поэтому общественное пространство – это такое пространство, которое формирует личности через эмоциональное взаимодействие, через все то, что позволяет проявлять социальные компетенции. Через взаимодействие с разными социальными структурами. Да, возможно, через переживание разных эмоций (и позитивных, и отрицательных). И предательство, и дружба, и неудачи, и успех. Но только это эмоциональное переживание. Диапазон этих эмоциональных переживаний заставляет нас конструировать свою личность за счет того, что да, это мое, это я: нет, это не я, это не понравилось. Если городская среда не эмоционирует, не вдохновляет или не раздражает так, что хочется что-то менять, если система образования, система культуры, система семейная, семья как институт ценности не формируют, мы получаем большое количество людей, которые даже не знают, кто они. Они ведут себя в зависимости от внешнего воздействия и в любой момент могут повернуть куда угодно.

Светлана Шмелева: Спасибо. Несмотря на то, что время истекло, но я все-таки задам вопрос от Натальи Юшкевич: по городам Беларуси планируется ли рекламная кампания, направленная на инициативные группы чиновников и представителей бизнеса, которые рекомендуют объединяться для развития своего города, заниматься социальным проектированием? Какую бы главную мысль вы бы выбрали для создания рекламной кампании, чтобы люди задумались хотя бы о вовлечении остальных субъектов? На что следует давить, заставлять? Есть ли посыл, который должен содержать одну мысль? В общем, как заразить?

Святослав Мурунов: На самом деле Наташа задала этот вопрос группе в сети Центра прикладной урбанистики. Я просто был в командировке, поэтому еще не успел отреагировать. Но понятно, что ключевым инструментом вовлечения разных субъектов является эмоционирование. То есть мы должны возбудить эмоцию, мы должны на что-то срезонировать. Срезонировать мы можем только на эту систему ценностей. Система ценностей как раз является тем каркасом, который при внешней коммуникации может как-то завибрировать. Так вот для каждого субъекта в каждом городе эта система ценностей будет уникальна. Универсального посыла «За все хорошее против всего плохого» - он не сработает, он на эмоции не выведет. Но в конкретном парке или в конкретном городе этот посыл понятно может среагировать. Очевидно, что культурный код – локальный культурный код, какая-то интересная история именно этого города, именно этого общественного пространства срезонирует большое количество людей, которые с этим связаны. Например, в Казани, когда мы занимались там социальным проектированием, местные жители откликлись на любые сообщения, связанные с какими-то историями в этом месте. Помните, там были фарцовщики? А тут была арка Лобаческого, а тут у нас в советское время или не так давно проходили какие-то встречи, происходили какие-то события.

Эмоции. Мы должны работать через эмоции. Посыл должен в принципе отталкиваться от локальной идентичности. Почему в локальном проектировании большое время (и Наташа это хорошо знает, потому что у нас был большой ворк-шоп в Минске) занимает тональность. 60% ресурсов и времени снимает тональность. Только анализ позволяет нам найти такую комбинацию, на какую сэмоционируют все остальные субъекты. Потому что иначе мы будем вынуждены пользоваться таким рациональным звеном: ребята, а давайте сделаем из парка что-то новое, давайте его как-то обновим. А упор на какую-то конкретную историю, конкретный факт заставит и от бизнесмена, и предпринимателя, и чиновника (они же тоже являются жителями этой территории, у них есть родители, у них было детство – особенно, кстати, детство, потому что в детстве эти эмоции как раз и закладываются через общественное пространство). Простой пример: ребята в Кирове, предприниматели, скинулись и вернули в свой квартал самолет, который там стоял в детстве. Почему? Для них этот самолет был основой, был культурным кодом, который резонирвоал на понятия «детство», «двор», «друзья», «родители» и так далее. Если бы им сказали: слушай, давай поставим здесь какой-то памятник, - они бы никто не возбудился. Давайте сюда поставим, вернем тот самолет, который был, значит, двадцать лет тому назад, среагировали все. Вот она, идентичность, сохранилась через эмоции. Без анализа, предлагая универсальные вещи: фримаркет, велодорожки, - вы не всех можете эмоционально возбудить, потому что находятся в эмоциональном возбуждении на эти ценности хипстеры, кто-то еще возбудится. Вв каждом конкретном случае посыл, сообщение будет уникальным.

Если говорить про универсальную схему, то это локальная идентичность. Давайте сделаем так, чтобы город через это общественное пространство проявил свою историю или сформировал свое будущее. Но этот интеллектуальный посыл – он может только идеологов городских как-то возбудить, и то не всегда. Поэтому лучше поисследовать, лучше вовлечь их в ворк-шоп, в исследовательскую работу. Через исследование, через интервьюирование друг друга, через анализ пространства, через какие-то истории они эту идентичность, быть может, как-то и сконструируют, потому что, конечно же, она нигде готовая не лежит в городах Ни в краеведческом музее, ни в каких книгах не описана вот эта сложная городская идентичность из разных слоев, из разных периодов. Она либо фрагментирована, либо идеология так вычищена, что вообще никакие эмоции не возбуждают.

Светлана Шмелева: Спасибо. И я позволю все-таки занять несколько минут, чтобы отреагировать. Я хотела бы среагировать на эту картину прекрасную, которая говорит о том, как создается коммуникация за счет каких-то ресурсов, и которая на самом деле говорит о том, что мы не то чтобы какие-то особенные люди, которые не могут скоммуницировать, но для этого нужны просто какие-то ресурсы, какие-то возможности и так далее. Я сейчас вспоминала один из первых диалогов с основателем Школы Юрием Петровичем Сенокосовым. Мы с ним шли по улице, гуляли. Мне там двадцать с небольшим лет было. И я, пользуясь возможностью задать вопрос философу, спрашиваю Юрия Петровича: «Как вы думаете, Юрий Петрович, все-таки сознание определяет бытие или бытие – сознание?» И он очень удивился и сказал: «Понимаешь, бывает и так, и так». И вот мы видим, что просто для того чтобы сознанием определять бытие, нужно сознание. И я рада, Свят, что такие люди, как ты, есть в нашей стране, которые умеют менять действительность, а эта действительность потом влияет на нас. И хорошо, если она современна, если она полезна для нашей же собственной реализации, как жителей, как граждан.

Святослав Мурунов: Ну, чтобы тебе ответить на вопрос, что мы делаем. Что делаю я и вся сеть? Мы на самом деле массовые смыслы включаем, что очень важно, в социальную компетенцию. То есть мы делаем культурный код. Говоря о том, что, как только вы начинаете рефлексировать, кто вы, вы начинаете так или иначе каким-то образом себя конструировать. Вы начинаете свои ценности проявлять, так или иначе вас это все равно приведет к городской деятельности. Потому что через городскую среду вы можете это передавать другим, можете сохранять, можете это как-то актуализировать. И это было изначально понятно, что нет ресурсов сразу построить правильную городскую среду. Но есть возможность переосмыслить многие вещи, испытать их на себе и потом вбросить как технологию, вбросить как возможность восстановления, вбросить как культурный код. То есть, поработать в идеологическом пространстве. Причем я не просто так говорю, что у нас есть министерство городских проектов, в котором явно выделен, например, мораторий на критику. Почему? Потому что если мораторий на критику не включать, мы будем все время начинать терять свое время – на троллинг, на конфликты и так далее. И в этом плане, конечно же, созидание является ключевой задачей. Чтобы не скатиться в пустую трату времени, которая не приводит к изменениям, а сконцентрироваться на движении вперед.

И за два года, можно сказать, что у нас уже есть результаты. У нас там больше 130 центров по всей стране. Большое количество людей в это вовлечено, прекрасный диалог с различными муниципалитетами, с девелоперами, с крупными компаниями. Ну и понятно, что уже седьмой или восьмой форум городских сообществ прошел недавно в Краснодаре, а перед этим в Иркутске. Кстати, в Иркутске был один из самых больших форумов. Сто сорок сообществ, местная администрация, местный бизнес – все присутствовали. То есть это было такое пространство диалога в реальности одного города.

Светлана Шмелева: На самом деле было бы интересно сделать отдельную сессию про примеры, которые воодушевили. Так как ты заговорил все-таки про культурные коды, я прошу прощения, но не могу не спросить, потому что приходила записка, я ей не уделила внимания, но сейчас думаю, что, может быть, ей и завершить в самый раз. Речь была об отношении к изменению истории. Знаешь, как есть плакат такой карикатурный: изменим историю к лучшему. Как ты относишься к культурным кодам, все-таки к мифологии? Где эта грань, которая не приведет к тому, что эти культурные коды будут на чем-то таком основаны, что, во-первых, не имеет даже никакого смысла в настоящем?

Святослав Мурунов: Ну, опять же, мы понимаем, что если культурные коды являются частью цепочек, то кроме них самих, важны еще связи: с чем они связаны? И эта рефлексия как раз есть построение этих связей. То, что нужно в обществе восстановить и как можно быстрее запустить.

Светлана Шмелева: Есть ли смысл придумывать, изобретать победы или что-то там в этом роде?

Святослав Мурунов: Если мы говорим про будущее, куда-то двигаться, то конечно же, нам есть смысл создавать новые культурные коды через сотворчество разных городских субъектов. Что такое городской диалог? Это в принципе мыследеятельный процесс: вместе о чем-то думаем, о будущем. На чем мы основываемся? Мы основываемся на сознании идентичности, нам надо визировать, что происходит рядом с нами, с кем мы можем синтезироваться, кто нас может еще дополнить, если у нас не хватает вот этой своей истории. В моем случае моя позиция заключается в том, что история не бывает плохой и хорошей. Если история не отрепетирована, то есть, если мы эти цепочки до сих пор не знаем, они где-то лежат, они где-то скрыты, связи не прослеживаются, если мы до сих пор не отрепетировали историю, то мы вот этот эмоциональный багаж не получаем. Мы вынуждены вдохновляться там швейцарским дизайном, историей европейской демократии вместо того чтобы переосмыслить свою историю. Переосмыслить не как отдельный субъект, как индивид, который взял, прочитал, поработал в архиве и теперь все знает, а переосмыслить как общество. У нас общества нет. У нас фрагментарность. У нас большое количество людей вообще выключено из процесса принятия решений и вообще не знает, что такое рефлексия, то есть, лишены этой компетенции. Поэтому, конечно же, просвещение и солидарность сейчас являются инструментами интеллигенции. Что такое просвещение? Ну, ребята, есть на самом деле еще что-то в жизни, кроме потребления. Что такое образование? А давайте научимся вместе думать, вместе изучать, вместе выстраивать эти цепочки. А давайте научимся творить, чтобы применить что-то дальше.

Поэтому мне кажется, что монополизация истории – это плохо, когда один субъект определяет, какие цепочки важны. Мы наблюдали это и на попытках советского государства, и на попытках уже постсоветского государства. Что такое, например, брендинг территории? Брендинг территории – это было, по сути, попыткой монополизации истории. Вот это для нас важно. Хорошо, что она никого не вдохновила. Потому что когда вы берете медведя, ракету и еще что-то, такая даже не цепочка, а три вырванных из куска культурных кода, никого не вдохновляет: ну и что? Или звездочка: ну и что? Максимум, что можно сказать, - прикольно. Понять через эту звездочку, какие ценности она транслирует, как менять свою жизнь, мы не готовы. Поэтому, мне кажется, что монополизация истории – это худшее, что может произойти. Нам всем нужно участвовать в этом процессе, то есть процесс должен быть публичным. Именно поэтому нам нужны общественные пространства, потому что рефлексия и какое-то переосмысление коллективное возможно только в общественном пространстве.

Понятно, что это может быть и школа, университет. Но хорошо, если это будет еще и город. Через какие-то объекты, через какие-то функции, через какие-то события, через какие-то памятники. Например, в Казани сейчас примечательный пример: улица Эсперанто была резко переименована муниципалитетом в улицу Нурсултана Назарбаева. И местные жители, конечно же, провели пикеты (кстати, уникальная улица – единственная, посвященная эсперанто, во всем мире). И сейчас там на асфальте граффити эсперанто, каждую ночь там заклеивают официальные таблички, открылся кружок эсперанто. То есть жители защищают свою идентичность. Жители начинают в публичном пространстве улицы защищать свой культурный код. Возможно, придумают, что с ним делать дальше. Появился, кстати, граф Эсперанто. Появился анонимный поэт, который начал писать стихи. Достаточно хорошие стихи про политическую ситуацию в Казани. Погуглите «Граф Эсперанто».

Светлана Шмелева: Интересно, спасибо. Я видела только в городе Грозный проспект Кадырова, который перетекает в проспект Путина.

Святослав Мурунов: Вот видишь, и власть умеет пользоваться символическим капиталом.

Светлана Шмелева: Спасибо большое.

Святослав Мурунов: Все?! Спасибо вам.

Подписаться на программу i-forum-2015



Подробнее
1...34567...10
Путь : Главная / I-класс
107031 Россия, Москва,
  ул. Петровка, дом 17, стр. 1
Рейтинг@Mail.ru