Обществу граждан - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : Главная / I-класс  
1...34567...11
I-forum-2015. Алексей Макаркин: Российское общество и Украина. Текстовая расшифровкадата: 23 декабря 2015    автор: Редакция сайта editor

Выступление первого вице-президента Центра политических технологий Алексея Макаркина в рамках программы i-forum-2015. Тема выступления - Российское общество и Украина. Стенограмма выступления расшифрована постоянным участником программ Школы Аревик Маркарян (Санкт-Петербург).

Понятно, что украинская тема несет сейчас самый эмоциональный, самый болезненный характер. Но если мы посмотрим на отношения российского общества к Украине в последние четверть столетия, то, пожалуй, за исключением некоторых всплесков, главной характеристикой этого отношения можно считать отстранённость и достаточно равнодушное отношении. Во многом это связано с тем, что россияне вообще уменьшили свой интерес к каким-то событиям, которые происходят за пределами России, а Украина, несмотря на многовековые связи, на многовековое членство в составе Российской Империи, Российского Государства и в составе СССР – это все таки уже другое государство.

Соответственно экономический кризис 90-х годов привел к тому, что россияне стали в большей степени сосредотачиваться на своих проблемах микроуровня: на проблемах семьи, заработков, цен, выживания и тд. Интерес ко всему тому, что находится за пределами этого, он сильно уменьшился. Кстати, это относится не только к внешней, но к внутренней политике, где вся тематика, связанная с выборами, с политическими интригами, с проблемами политического развития страны, воспринимается населением тоже крайне отстраненно и достаточно вне эмоционально и равнодушно, что уж говорить об Украине.

Интересно также, что, с одной стороны, до 2013-2014гг российские СМИ время от времени, в связи с какими-то событиями, вызовами говорили о том, что в Украине сейчас какие-то негативные тенденции, поднимают голову бандеровцы, и прочее, но при этом общество относилось к этому абсолютно отстранённо.

Маленький пример, что до конца 2013г. на российской эстраде был артист под сценическим псевдонимом Андрей Бандера. Как известно, при избрании псевдонима – это работа достаточно интересная, сложная – учитывается в первую очередь мнение аудитории, и раз человек избрал такой псевдоним, то он прекрасно понимал, что оно никак не скажется негативно на отношение к нему со стороны аудитории. Известно, что есть и другой певец – Петлюра, и еще был один артист, который трагически погиб под этим же псевдонимом, в середине 90-х годов. Т.е. два человека, причем совершенно независимо друг от друга, выбрали одинаковые псевдонимы и со стороны общества тоже не было негативных оценок. Такая отстраненность, помноженная на ощущения, что Украина другая страна.

Интересно, что когда социологи опрашивали людей по каким- то украинским вопросам, то негативные эмоции вызывала именно российская попытка сохранить Украину в сфере своего влияние через заниженные цены на энергоносители. Вот здесь россияне говорили, что это недопустимо, это плохо, нужно торговать по мировым ценам раз уж Украина ушла, то и никаких преференций украинцам в ущерб интересам россиян. Вполне такой характерный отстраненный подход и в этом вопросе. Но, сейчас я говорю об отношении Россиян в целом.

В чем здесь была, на мой взгляд, проблема? В России , как и в другой стране, есть свой образованный слой. Это люди, которые генерируют идеи, которые достаточно активно участвуют в общественной и политической жизни, разбираются в политике, интересуются вопросами, находящимися далеко за пределами их частной, небольшой жизни. И вот в этой среде отношения к Украине носило куда более интересный и сложный характер. Сразу скажу положительный интерес к Украине был свойственен двум разным группам этого слоя.

Одна группа, ориентированная на Запад, такие вестернизированные либералы, воспринимали оранжевую революцию, Украину 2014-15гг., как определенный образец. Там было сильное разочарование, связанное с тем, что революция не привела к тем результатам, которая ожидались. Интерес к Украине, сочувствие к Украине, восприятие Украины, как страны, которая ближе к Западу, встало на ту же дорогу, на которую, наверное, хотелось, чтобы встала и Россия. Это остается и в настоящее время, несмотря на все те проблемы, которые есть в двусторонних отношениях. Именно это часть общества, преимущественно выходит на демонстрации в поддержку Украины против войны.

Другая группа, которая проявляла внимательный интерес к Украине – это противоположная группа, это часть, не все, русских националистов, причем националистов не имперцев, для которых Украина несуществующее государство и плод творчества офицеров австро-венгерского генерального штаба, а я имею ввиду русских националистов – этнических – для которых Украина была примером, с одной стороны, строительства национального государства, какой они хотели видеть и Россию, не империей а таким достаточно локальным национальным государством, а с, другой стороны, их интересовал опыт украинского националистического движения, представленность в парламенте националистических политических сил, как опыт партии свободы, который их привлекал. И представление о том, что их коллеги в Киеве добились куда большего успеха, чем они, заставляло говорить об Украине как об образце.

Сразу скажу, что сейчас среди этой части нашего общества произошел раскол. Некоторая ее часть, наверное меньшинство, продолжает симпатизировать, а большинство представителей адептов русского этнического национализма перешли к поддержке ДНР И ЛНР, некоторые отправились туда непосредственно воевать и произошло достаточно значимое размежевании в этих силах.

Что же касается остальной части общества, я имею ввиду вот именно этого активного, образованного, читающего книжки, несмотря на то, что книжные тиражи резко упали. Здесь отношение к Украине носит достаточно драматический характер. Дело в том, что Украина воспринимается большей частью активного слоя россиян, как страна, которая исторически находится в сфере влиянии России., как ее такого рода младший брат. Русские украинцы воспринимаются как один народ, но при этом Украина воспринимается, как страна, которая не имеет своих традиции государственности, более того, страна, которая если хочет дистанцироваться от России , то она погружается в анархию. И в данном случае, задача России это оказать ей братское содействие для преодоления этой анархии.

Достаточно вспомнить, как это формировалось. Еще в советское время, когда в начале 70-х годов стала происходить очень осторожная частичная реабилитация белого движения, стали появляться фильмы о гражданской войне, иные чем до этого, идеологические, пропагандистские только с позиции большевиков, и в этих фильмах белогвардейцы показаны уже с человеческой точки зрения. Например, советский фильм «Дни Турбинных» или не менее знаменитый фильм «Адъютант его превосходительство».

Дальше получается очень интересная вещь. В фильме необходим некий безусловный враг, просто некая враждебная сила, у которой не видно благородства, и вот этой силой становится украинское национальное движение. Ведь, если вспомнить изначально «Белую гвардию» Булгакова, потом переделанную в пьесу «Дни Турбиных», то там главный враг украинские националисты – это Петлюра, вместе с которым в Киев приходит смута, хаос, грабежи. Вот на этом фоне даже большевики для части персонажей выглядят неплохим вариантом, по сравнению с этим хаосом. Там есть еще и такой юмористический персонаж, пародийный, как Скоропадский, который сам становится объектом враждебности этого украинского хаоса, при этом совершенно нелепо пытается провести украинизацию, когда уже его режим рушится. Ну и в конце, как и подобает в этом дискурсе украинскому политику, он трусливо убегает, бросая своих офицеров на произвол судьбы.

Если мы посмотрим фильм «Адъютант его превосходительства», то, опять-таки, мы там видим, очень интересный момент, когда белые офицеры и красные командиры вместе попадают в плен. Подразумевается, что это украинская банда, крайне одиозная, крайне неприятная. Вот это самый, пожалуй, неприятный персонаж этого фильма, и происходит чудо: на очень непродолжительное время белогвардеец и красный объединяются против этой группировки и не только убегают из плена, но и, убегая, фактически громят эту группировку к полнейшему удовлетворению зрителей. Дальше они, конечно, расходятся, и белогвардейцы в знак благодарности отпускают красных, хотя они находятся в численном превосходстве. Здесь стороны соревнуются в благородстве. Единственная неблагородная сторона – группировка некоего «ангела», Кстати, прототипом этого персонажа, которого сыграл Папанов, был вполне реальный украинский атаман, который ничего общего, кроме этого псевдонима, не имел с кинематографическим образом.

Затем, когда СССР распался, то вот эта часть общества восприняла распад СССР, может, драматичнее, чем другие группы, которые были заняты именно физическим выживанием. И именно в образованном российском слое получили в течении 90-х годов распространение идеи, о том, что Украина это страна второго сорта, не имеет право на самостоятельное существование, чей флаг по цветам придуман шведами, либо австрийцами, но все равно какими-то иностранцами. Чей украинский язык является испорченным вариантом русского языка. Причем в условиях когда рухнули традиционные советские авторитеты, говорившие об интернационализме, о дружбе народов и тд., получили распространение тексты их противников. То есть, вот эти идеи, связанные с Украиной как с государством, не имеющим право на свое существование, опирались на книги, на статьи авторов которые были антикоммунистами, причем людей с самыми интересными судьбами.

В течении 90-х годов идет очень активная издательская деятельность. Издаются книги, которые у нас ранее не выходили, и появляется целый ряд книг, скептичных, резко негативных в отношении «украинства» в целом, не просто государства Украины, а украинской идеи. Авторами этих книг были такие персонажи, как князь Александр Волконский, человек очень интересной судьбы, офицер Генерального штаба, человек весьма либеральных взглядов, который в последний период Российской Империи не скрывал своего либерализма и поэтому так и не стал генералом. Кстати, в новой миграции он принял католичество и стал католическим священником. Он стал писать книги по двум вопросам. Один вопрос о важности католицизма для России и второй вопрос, о том, что Украина не является государством и не имеет никаких государственных перспектив.

Ну и другим часто цитируемым в то время автором был советский историк Николай Ульянов, который принадлежал ко второй волне миграции. По окончанию Второй мировой войны он оказался на Западе после многочисленных приключений, о которых он старался умалчивать, как и многие представители второй миграции. Затем он преподавал в Америке и написал книгу против украинского сепаратизма.

Таким образом, к драматическому моменту 2014 года, когда произошел уже открытый конфликт России и Украины, общество подошло в таком спящем положении в общем и целом, но его активная часть, исключая опять таки вестернизированных либералов и некоторую часть националистов, оказались очень серьезно подвержены представлению об Украине как о государстве фактически не имеющим права на существование, государстве второго сорта.

И неудивительно, что в этой ситуации произошла следующая вещь: та активная пропаганда , которая идет по телевидению, она растормошила большую часть населения, которая проснулась от спячки в отношении к Украине, и, смотря телевизор, пришла к заключению, что Украина – это страна глубоко враждебная к России. Но у нас очень много вопросов ещё и к тому, а что же в это время делал более образованный, более критичный и динамичной слой, но он также был подготовлен к восприятию Украине, как противника, как врага.

Поэтому у нас много ведется споров, по поводу того, почему те или иные деятели культуры, литературы, люди, которые имели совершенно прекрасную репутацию и сохраняют ее сейчас, вдруг заняли позицию поддержки российской власти.

Я не думаю, что речь идет о какой-то сервильности или о попытке оказаться вместе с большинством, о некомфортности диссидентства и тд. Речь идет еще и об очень серьезных стереотипах, которые существует и у этой части общества. И многие из них, не знаю все ли, вполне искренне считают, что Украина должна быть в российской сфере влияния. Оно исторически так. А украинство - это какая-то диверсия, рожденная в 18-19 веке, что Крым, безусловно, является российским. В связи с этим характерна знаменитая песня, очень известного нашего барда, Александра Городницкого, про Севастополь как русскую территорию. Этот человек абсолютно никаких не реакционных, наоборот, вполне демократических взглядов, но для него психологически Севастополь – это, конечно, Россия.

Поэтому я бы не стал связывать те процессы, которые происходят в России исключительно с вопросом пропаганды. Это значительно укорененное.

Что происходит в настоящее время? В настоящее время мы видим, что те большие планы, которые были в прошлом году и государственные, и отдельных политиков, политических сил, они в общем и целом не были реализованы. Вот той большой Новороссии из 8 областей, которую предполагалось весной 2014 года создать, так и не сложилось.

Украина оказалась значительно крепче, чем ожидалось. Кроме того именно российский фактор, именно наличие врага в значительной степени поспособствовало консолидации общества. В украинском обществе много внутренних противоречий, не надо его идеализировать, но сам факт, что в условиях экономического кризиса, спада, в условиях по сути войны, украинское общество сохранило свою дееспособность и укрепилось, - это очень, очень значимый фактор.

Еще один существенный фактор – события 2014-2015 годов, которые нанесли серьезнейший удар по такому понятию как «русский мир». Это понятие активно продвигалось очень долгое время с переменным успехом, но все таки находило своих сторонников. И вот сейчас, когда выяснилось, что самопровозглашенные республик ДНР И ЛНР представляют собой республики практически без среднего класса, который уехал. Они представляют собой военные территории, а публичными фигурами являются персонажи, которые вызывают очень серьезные опасения, потому что с ними связана война, то у значительной части общества, соответственно, привлекательность этой идеи очень резко упала. Одно дело – это красивые слова, а другое – их красивая реализация.

Кроме того, в самой России, в ее элитах все более складывается понимание, что Россия не выдерживает такого длительного противостояния. Это создает запредельные риски для российской экономики, что надо выходить из этой ситуации, надо как-то договариваться с Западом. Надо в том числе договариваться с Украиной. Хотя бы о том же самом транзите энергоносителей. Потому что, как мы видим, проекты обходных маршрутов, которые срочно начали разрабатывать, не очень удачны. Проект Турецкого Потока – масштабный проект в сторону Запада – в том виде в котором он предполагался, фактически не будет реализован. В лучшем случае будет одна труба и то только для Турции. Есть проект Северного Потока–2, но он вполне возможно столкнется с политическими ограничениями, поэтому в любом случае придется договариваться с Украиной, хотя бы об этом,

Поэтому сейчас мы видим резкое сокращение и присутствие украинской тематики в российских СМИ. Мы видим резкое сокращение интереса россиян к украинскому вопросу. Россияне все в меньшей степени следят за событиями и в целом на Украине, и на востоке Украины. Россияне все в меньшей степени воспринимают идеи о том, что надо как то воевать. Они достаточно негативно воспринимают идею , что надо оказывать прямую военную поддержку самопровозглашенным республикам. В прошлом году таких симпатизантов было существенно больше, чем сейчас. Их количество уменьшилось, их уже явное меньшинство населения.

И вот в апреле был проведен опрос по поводу целей, которые должна ставить Россия в отношении Украины. Это опрос Левада центра. Перечневый вопрос с множественным выбором ответов.

Самым популярным ответом стало восстановление добрососедских отношений с Украиной - 40% опрошенных.

Второй ответ касался закрепления за Россией Крыма – 26% опрошенных.

На третьем месте развитие экономического сотрудничества между Россией и Украиной – 21% опрошенных.

Например задавали вопрос: А должна ли Россия ставить перед собой цели отстранения от власти нынешнего руководства Украины? Положительно ответило 16% опрошенных, а например вариант «разделения Украины на Восток и Запад», то за такую авантюрную, размашистую политику высказалось только 8% респондентов.

Здесь можно привести такое сравнение с отношением россиян к такой стране как Грузия (по опросам Левада-центра – прим. Ред.).

В 2008 году более 70% опрошенных относятся плохо. Понятно: война в России воспринималась исключительно как агрессия со стороны режима Саакашвили, поэтому плохое отношение вполне объяснимо.

2010 год. Саакашвили все еще президент, но активная пропаганда резко уменьшилась, Грузию вспоминают по ТВ только по большим случаям. И только около 45% опрошенных относятся к Грузии плохо.

2015 год. Почти идиллия – 33% и 48% опрошенных относится соответственно плохо и хорошо. Грузию российское общество практически амнистировало.

Украина. Январь 2014 года. Уже в самом разгаре революция, Майдан, но российские СМИ ещё ведут себя достаточно осторожно, и 66% опрошенных относятся хорошо, а 26% опрошенных относятся плохо.

Январь 2015 года. По сути дела военный период заканчивается, и цифры ровно наоборот – 64% опрошенных относится плохо. А вот дальше были подписаны известные Минские соглашения, об Украине стали говорить меньше, практически перестали употреблять слово «Новороссия». Уже через два месяца – Март 2015 года – 31% опрошенных относится хорошо, а 55% опрошенных относится плохо. Я думаю, что если события будут развиваться в том же направлении, примерно будет такое же отношение, как к Грузии. Снова мы будем относится к Украине существенно лучше, чем в 2014 году и в настоящее время.

Здесь есть, наверное, две проблемы.

Первое – это отношение самой Украины к России. Я только что несколько иронично сказал, что мы амнистировали Грузию в нашем общественном мнении, но понятно, что любые отношения – это улица с двусторонним движением, поэтому если российское общество, а тенденции, как мы видим к этому есть, снова начнет относиться дружелюбно, то в Украине вряд ли забудут весь этот драматическим опыт 2014-2015 гг., и в Украине отношение к России вряд ли станет таким же хорошим, каким было раньше. Ранее были очень высокие цифры симпатии к России.

Сейчас в обозримой перспективе вряд ли это изменится и поэтому России придется иметь дело уже с совсем другой Украиной.

И второй аспект: это отношение российского образованного слоя. Я уже говорил, и довольно много, что именно представления об Украине как о «руине», о несложившемся государстве со стороны образованных и продвинутых россиян способствовало тому, что политика власти в украинском направлении получила столь большую общественную поддержку, и столь же ясно, что эти настроения вряд ли серьёзно изменятся, потому что они мало зависят от того, как Украину показывают по ТВ, в каких объемах. Это проблема уже внутренняя, самого российского общества. Тут нужно попытаться как-то переосмыслить, как то понять Украину, своего соседа, понять его проблемы и интересы. Это, наверное, проблема не менее сложная, чем как-то изменить отношение в Украине к России. Поэтому, я думаю, что в ближайшее время, если подходить достаточно реалистично, оптимумом будут такие прохладные отношения, которые уже не будут носить демонстративного братского характера, а которые будут носить еще более отстроенный характер, чем раньше. Вот это, наверное, тот минимум, на который можно реально выйти в среднесрочной перспективе. Постепенно может начаться двустороннее осторожное движение, которое может продлиться достаточно длительное время. Я думаю, острую конфликтную фазу мы уже сейчас завершаем, но это не означает, что дальнейшие перспективы будут выглядеть такими оптимистичными. Спасибо!



Подробнее
I-forum-2015. Михаил Фишман: СМИ и пропаганда: вчера и сегодня. Текстовая расшифровкадата: 07 декабря 2015    автор: Редакция сайта editor

Выступление журналиста, главного редактора The Moscow Times, ведущего авторского шоу на телеканале "Дождь" Михаила Фишмана в рамках программы i-forum-2015. Тема выступления - СМИ и пропаганда: вчера и сегодня. Стенограмма выступления расшифрована постоянным участником программ Школы Мариной Потехиной (Санкт-Петербург).

Так уже сложилось исторически, в течение нескольких лет, что я отвечаю за журналистику. Я старался от этого уйти и пытался в последние разы про что-то другое разговаривать. А сейчас решил вернуться к журналистике. Но я это решил сделать не просто так, а потому, что, когда возникла идея поговорить про состояние журналистики в России и пропаганды, я как-то задумался и подумал, что это действительно важная и серьезная тема, и чем дальше, тем более серьезная и важная. Вообще, в принципе, на протяжении всех этих последних лет, что я занимался политической журналистикой, мне приходилось писать и про цензуру, и про то, как мой цех (в широком смысле) работает в России, о том, что можно, что нельзя, - потому что это тоже часть политики. Но я как-то все время это делал через силу, потому что это вроде не самый серьезный вопрос. Есть вопросы более серьезные в той политической журналистике, какой я привык заниматься. Тем не менее, мы пытались писать статьи, а это такая не простая тема для того, чтобы про нее писать и как-то за нее схватиться, потому что это постоянно ускользающий предмет. И я помню, что один из выводов, к которому я приходил, когда писал про цензуру в России, в 2006 году или 2007 году заключался в том, что цензура и вообще управление медиа и повестки дня устроена в России так, что она есть, но это такая штука, с которой легко. В том смысле, что если вам, например, надо сформировать в России справедливый и честный суд, то у вас не получится, скорее всего, это сделать быстро, потому что это потребует от вас огромных усилий, напряжений и политической силы воли, да и не факт, что получится. А с цензурой, сделать так, чтобы пресса была свободна, очень просто: просто отпустить руку с кнопки, и все заработает. И в принципе, мы даже видели, как это происходит в 2011 году, когда в России были протесты. Там политическое начальство слегка занервничало, немножко растерялось от того, что все это было неожиданно, и тут же изменилась картинка в телевизоре. Сегодня она такая, а на следующий день уже другая. Прямо было видно, как это произошло. Действительно, кто-то ослабил рычаг, и сразу все стало по-другому. Потому что люди сами хотят действовать иначе, говорить по-другому. И в этом смысле это такая вещь, которую будет просто изменить. По крайне мере, я из этого исходил, когда про это писал.

Второй вывод, как работает пропагандистская машина в России, заключался в том, что это цепочка неформальных отношений и обязательств. В отличие от советских времен, когда был условный цензурный комитет, который отвечал за информационное содержание, был человек, который эти занимался. Сейчас мы тоже знаем людей, которые вроде как за это отвечают, но никакой формальной цензуры нет, в Конституции ее нет тем более. Формально у нас все свободно. И поэтому, один из выводов был в том, что никого за руку не схватишь. Это, во-первых, самоцензура, все приспосабливаются к правилам. А во-вторых, это цепочка неформальных отношений, звонков и так далее.

При правительстве есть всякие аналитические центры, которые пишут разные хорошие проекты, что надо поменять, какие нужны реформы, чтобы сделать жизнь лучше, и так далее. Таких центров много, и там работают вполне симпатичные люди. И меня позвали, буквально пару недель назад, чтобы поговорить, что нам делать со СМИ. Что государство должно сделать с прессой, чтобы было лучше. И я понял, что я не знаю, что сказать. То есть, вдруг стало понятно, что мы находимся в какой-то новой стадии отношений государства и прессы. У них есть бумажка, в которую они хотят по пунктам записать, что надо сделать, чтобы ситуация изменилась, и как она вообще изменилась за последние годы. Если смотреть неформально, то она, в общем, не изменилась никак. Структура собственности осталась той же самой, как была. Ну да, наверное, для того, чтобы конкуренция была лучше, должны быть частные СМИ, в том числе, когда речь идет о главных информационных ресурсах (о телевидении). Но это было также верно и 10 лет назад. В этом смысле ничего не поменялось. И тем не менее, есть твердое понимание и у меня и у моих собеседников, что ситуация кардинально изменилась по сравнению с тем, что было 10 лет назад. Как это записать? Вот они спрашивают: «Что нам поменять, чтобы заработало? Какие рекомендации вписать? Пусть не этому правительству, пусть это будет будущему правительству. Чтобы улучшить ситуацию, чтобы конкуренция была сильнее, чтобы пресса была лучше, чтобы положение дел в этой отрасли было более пристойным». Если мы сравним статистику количества предупреждений и формальных вмешательств со стороны Роскомнадзора сегодня в деятельность средств массовой информации и 10 лет назад, то мы увидим, что есть огромная разница. И сегодня Роскомнадзор ведет себя гораздо жестче: выписывает предупреждения направо и налево. И это, конечно, некоторый показатель того, что свободы стало меньше. Никаким образом, кроме того, что мы все понимаем, что сегодня та пропагандистская истерика, которую мы наблюдаем по телевидению, вся система, которая ее обслуживает, уже имеет мало общего с тем, что было 10 лет назад, мы никак не можем записать. Записать «прекращайте все время кричать на ток-шоу, попробуйте разговаривать нормально» как-то не получается, это непонятно, что это значит, как мерить тон и тембр голоса. И в этот момент мне стало совершенно понятно, что мы находимся совсем в другой реальности. И эту новую реальность хорошо бы как-то попробовать для себя понять. Тогда она будущему правительству действительно когда-нибудь пригодится.

И, собственно, что важно? Когда ты говоришь про картину дня, которую обыватель наблюдает, то важно всегда наличие иной точки зрения. Не важно, какой, важно, чтобы была какая-то альтернатива. Важно, чтобы был свободный поток информации, и можно было выбирать. Очевидно, что за последние 10 лет ситуация изменилась, в том смысле, что независимая пресса, которая формирует свою неподконтрольную повестку дня, стала статистически, в смысле влияния на общественное мнение в России, незначимой величиной. Грубо говоря, того, что не показывают по телевидению, больше не существует. И государство может, в принципе, просто из этого исходить. Более того, оно это и делает. Раньше это было не так. При той же структуре собственности, да, при чуть более широком газетном рынке, при чуть большей вольности и свободе на телевидении, тем не менее, было не так. Пример: один из центральных политических сюжетов, который прямо сейчас разворачивается в России – это дело псковского губернатора Андрея Турчака, который, то ли заказывал, то ли не заказывал избиение журналиста Олега Кашина в 2010 году. Если мы посмотрим на тех ресурсах, которые мы привыкли видеть (интернет, социальные сети), то мы поймем, что это очень важный для нас сюжет. Если я заговорю об этой важной истории с кем-то на улице, то скорее всего, я просто столкнусь с непониманием, о чем идет речь. Просто люди не знают и всё. Кто такой Турчак? Где он работает? Они могли слышать про историю с Кашиным, потому что тогда медийная повестка была другая, и про это говорили. А сегодня про это не говорят по первому и второму каналу телевидения. В «Комсомольской правде» тоже, наверное, ничего не было. Этого сюжета просто нет. В этом смысле, это очень важное изменение. Оно, по сути, означает важнейшую вещь: вся политика сегодня сводится к пропаганде. Политика равна пропаганде, а пропаганда равна политике. То есть, политика – это то, что государство считает таковым считать. Я утрирую, понятно, что это не совсем так. Понятно, что всегда есть какие-то интересы, которые так или иначе решаются, конфликтуют друг с другом, и так далее. Но политическая повестка дня, которую государство предлагает нам видеть, она является единственной. В этом смысле, ситуация действительно похожа на ту, которая была в советское время. То, что нам предлагают считать политикой, ею и является. Никакой альтернативы тому, что телевидение предлагает нам смотреть, не существует. Нет публичной политики, нет никакой дискуссии, нет ничего, что решается свободно от политических инстанций. Этого ничего просто не существует. И это, собственно, и есть тот важный тезис, на котором я хочу настаивать.

Действительно, есть много общего между тем, что происходит сейчас и тем, что происходило в советское время. И мы именно этим должны руководствоваться, когда мы пытаемся понять мотивации, которые за этим стоят. Например, арестовали губернатора Коми и всю его команду. Мы видимо должны исходить из того, причем там есть разные интересы, которые за этим стоят, что наверху было решено, что нам нужно сейчас продемонстрировать такую историю. И именно под нее подгоняется реальность. Это принципиальное отличие от того, как работает свободное общество в стране с конкурентной политикой. Телевизионная картинка является конечным продуктом в чуть более широком смысле во всей этой специальной операции. Получается, что мы попали в такую советскую реальность, где была единственно работающая пропагандистская машина, и она являлась буквальным выражением государства и его интересов. И вот мы наблюдаем ту же картину. С одной стороны, да, так оно и есть. И раньше мы понимали, что государственное телевидение является филиалом Администрации президента, но теперь это его front desk – то, что мы получаем на выходе. И технологически тоже все вроде бы, похоже. На НТВ работал журналист Гольденцвайг, которого уволили за то, что он какому-то немецкому каналу что-то там ответил на какой-то вопрос про Путина и санкции. И его уволили с НТВ. После этого он рассказал, как работает корреспондентский пункт НТВ в Германии. И та картина, которую он описывает, очень похожа на то, как работал какой-нибудь советский корреспондентский пункт в той же Германии или Вашингтоне. Когда мы рассказываем про Европу, нам надо рассказывать, как там процветают пороки. И вот он получает установку сверху, что ему надо найти какого-нибудь маргинального политика, который покажет искаженную, конечно, картину, и будет критиковать со своих маргинальных позиций, которые здесь в России будут выданы как центральные. Собственно, наверное, так же это и работала в 70-80-е годы, тоже искали каких-то фриков, которые как-то там тоже критиковали ход американской политики, допустим. Технологически, да, похоже. Содержательно, мне видится ряд принципиальных отличий.

Вот недавно на ресурсе colta.ru несколько анонимных сотрудников телевидения рассказали о своих впечатлениях о работе в последние годы на ТВ. Я просто процитирую бывшего сотрудника второго канала: «Была летучка в феврале 2014 года, когда главный редактор сказал, что начинается холодная война. Не информационная, потому что про информационную все понимали, что она началась раньше, а холодная, которая для многих была атавизмом. Он сказал, что наступила эпоха, по сравнению с которой 70-80-е – детский лепет. Поэтому, те, кто участвовать не хочет, могут найти себе какую-нибудь другую сферу деятельности». Вот очень интересно, что это такое, по сравнению с чем, то что было раньше - это «детский лепет»? Что это значит в переводе на русский язык? Мне представляется, что здесь есть два важных отличия от того, что мы видим сейчас и того, что мы наблюдали в 70-80-е годы, с которыми все интуитивно сравнивают нынешнее время, включаю этого же самого главного редактора второго канала. Ну, во-первых, у нас даже близко сегодня нет в этой повестке дня, в этой пропагандистской картине, которую нам рисуют, установки на гуманизм, что было не так, когда мы смотрели советские новости. Это даже стилистически другая картина. На самом деле, это не детский лепет, а пожилой лепет, потому что, вы вспомните, как это было в 70-80-х годах. Сидит такой пожилой ведущий, что-то такое бубнит про мир во всем мире, про недостатки капитализма, про наших друзей в Африке, и так далее. Но пафос у него гуманистический. Если недостатки у американцев, то мы им поможем, всех будем потихоньку вытаскивать куда-то в наше светлое коммунистическое будущее. Сейчас это принципиально другая картина. Когда нам про внешнюю политику рассказывал Сейфуль-Мулюков, то дискурс, с которым этот человек сидел в экране телевизора и как-то наукообразно рассуждал о положении дел в Египте или на Кубе, он сегодня, в принципе, невозможен. Мы его сегодня на телевидении просто не увидим. Более того, этот самый дискурс позднесоветских коммунистических социалистических идеалов, он бы себя чувствовал очень неуютно. Неслучайно Евгений Примаков, выходец из той же среды, на самом деле, чем дальше, тем сильнее критиковал положение вещей, в той мере, в какой он мог себе это позволить.

Сегодня пропаганда, которая, я еще раз повторю, является синонимом политики, устроена принципиально иначе. Она нацелена на истерику, на возбуждение ненависти, на поиск врагов. Она принципиально противоположна по смыслу тем установкам, которые были тогда. Нет идеи, что мы воспроизводим застой, мы этим больше не занимаемся. И этому, видимо, тоже есть вполне понятное объяснение. Если мы вспомним про ситуацию 70-80-х, тот самый застой, с которым мы инстинктивно хотим себя сравнивать сегодня, то мы видим, то его смысл в том, что ничего действительно не меняется. Да, лучше не будет, но и хуже не будет тоже. И все всегда совершенно одинаково. В застое нет ни продвижения вперед, но и агрессии тоже нет, потому что нет пассионарности. Сегодня это не так, в частности, потому, что сама эта машина, которая вынуждена отвечать на вызовы текущего момента, она находится в другом положении, в другом политическом контексте. Она вынуждена отвечать на вопрос: «А что собственно случилось? Почему тот экономический рост, который был с начала нулевых и до конца десятых куда-то делся?» Она должна постоянно искать и предлагать политический суррогат тому ощущению роста и растущего комфорта, который был у людей еще совсем недавно, который они хорошо помнят, и который они хотят естественным образом воспроизводить. В период застоя ничего такого не было, не надо было постоянно жить лучше-лучше-лучше. Ни у кого не было никаких специальных запросов по этому поводу. Поэтому члены Политбюро и те, кто управлял пропагандой, могли себя чувствовать совершенно спокойно и уверенно, у них все было в порядке. К ним никто не предъявлял претензий. Теперь эти претензии возможны, и на них надо отвечать. Поскольку экономически отвечать не получается, то ищутся другие возможности это делать. И пропаганда становится, тут я говорю вполне банальную вещь, главным средством восполнения этого дефицита.

Кто-то сказал, и это мне тоже кажется очевидным, что в том числе война на Украине есть пропагандистский ход. Она продиктована соображениями пропаганды. Если совсем грубо говорить, вся война затеяна для того, чтобы нам показать ее по телевизору. Вы скажете, что очевидно, что там есть другие причины. Очевидно, что было раздражение вмешательством Запада в то, что представляется переворотом в Киеве. Если мы послушаем официальную риторику, мы в ней увидим всегда искренние ноты. Мы прочитаем статью секретаря Совета безопасности Патрушева, как американские спецслужбы спонсировали Майдан. И мы ему, в общем, верим в то, что он так думает. И решения принимались, исходя из этих соображений. То есть, дело не в том, что нам хотели картинку показать, а в том, что они действительно испугались, что Америка напала на сферу российских интересов, грубо и беспардонно. И необходимо дать ответ, а то мы все пропали. Да, это так, но это еще одна производная самой пропаганды. И здесь очень хорошо про это сказал Глеб Павловский, мысль которого заключается в том, что политическое руководство России попало в ловушку собственной пропаганды. Оно само показывает картинку, сама ей верит, и действует исходя из этого же. То, чего авторитарная власть делать, наверное, не должна. Это, по крайней мере, не разумно. В этом смысле, Кремль и политическое руководство страны являются такими же жертвами той самой пропаганды, которую они производят, как и обыватели, на которых она эту пропаганду нацеливает. И мне эта мысль кажется очень верной. И поэтому они искренне возмущаются. Это, знаете, похоже на ситуацию, когда, например, переписываешься с кем-то по скайпу. Тебе кто-то пишет, а ты не успел ответить. А потом он сам себе начинает отвечать. И это очень важное отличие того, что мы видим сейчас от того, что было тогда.

И еще одно важное отличие заключается в том, что нынешнее положение вещей, оно не видится гармоничным образом тем, кто нам эту картину мира хочет представить. Она слишком не идеальная. Она слишком не ровная. Она слишком кривая. В ней ничего не сходится. В ней непонятно, почему что происходит, и как это объяснить.

Вот вчера из псковского областного парламента выгнали депутата, выпускника Школы, Льва Шлосберга. Собралась палата, все проголосовали и выгнали. Выгнали его за что? Формально, за то, что прокуратура нашла то, что он вроде в суде давал показания, а депутат вроде не имеет права этого делать, прокуратура то ли настаивала на этом, то ли не настаивала, не очень ясно. Что ему говорили депутаты, которые выступали там: «Ты – щенок госдепа, ты работаешь за печеньки, ты – враг России». Идеологические основания совершенно перепутаны с формальными, и представляют из себя такую кашу. Есть некий front desk в виде прокуратуры, которая пока не может (хотя это происходит время от времени) себе позволить в отличие от советской партийной структуры, сказать: «Депутат Лев Шлосберг не оправдывает доверия, мы изгоняем его из своих рядов». Так прокуратура поступить пока не может. Она говорит, что он что-то нарушил. Тут вскакивают заднескамеечники. Это тоже такой институт, которого в советском режиме не было (депутаты, депутаты Думы, ведущие на телевидении), которые для широкой публики разъяснят, что на самом деле произошло. Конечно, мы ведь все понимаем, что дело не в том, что он нарушил этот несчастный закон, а в том, что он работает на вражеские интересы. Вот в этом собственно вся причина. Такое смешение представляется невозможным в советском дискурсе, когда с одной стороны, мы боремся с исламизмом, с мировым терроризмом, и вроде как, продолжаем это дело. С другой стороны, проводим в Чечне миллионные митинги фактически в поддержку, по крайней мере, против карикатур, за которые были убиты художники, которые их рисовали. Это очень странная картина мира. В ней не сходится одно с другим. И это тоже то, что мы сегодня видим.

Теперь вопрос в том, почему так получается. Откуда берется эта истерика, и что она на самом деле означает. Ясно, что мы попали в ситуацию, когда то, что показывают по телевидению, работает. Катализатором всей этой настройки пропагандистской машины конечно стала война на Украине, мы это понимаем. Понятно, что сейчас уже действуют другие правила, не такие, про которые я говорил в начале, про ситуацию десятилетней давности, когда это была самоцензура, звонки и так далее. Теперь это гораздо более формализованная система, в этом смысле, более советская, если угодно. Тоже понятно, что она еще нуждается в своем изучении. Но вопрос все-таки заключается в том, почему это так хорошо работает? Это уже удивительно, если вдуматься. У нас экономический рост остановился уже больше года назад, у нас падение реальных доходов населения является объективным фактом, и люди уже должны его чувствовать. Почему люди согласны не обращать на это внимание? Почему они кивают головой, когда им рассказывают, что давайте от этого сейчас отвлечемся и будем думать о том, как мы боремся с Америкой? Насколько я понимаю, даже в Кремле не очень понимают, почему это происходит. Они сами не верят тем социологическим рейтингам, которые они сами и заказывают. Они хотели бы знать правду, но они видят, что рейтинги не падают, и они говорят: «А как это? Почему? Что-то не так, они должны уже упасть». В общем, все находятся в недоумении.

Мне кажется, важно то, что что-то должно быть в этой картине мира, что находит живой отклик. Иначе бы это не работало. Когда Патрушев рассказывает, как Мадлен Олбрайт пыталась украсть нефть из Сибири, я верю, что он в это верит, хотя это представляется крайне сомнительным, просто в силу некой гротескности этой картины. Тем не менее, тот же самый Патрушев попадает в ту же ловушку, в которую попадают все остальные, когда считают, что что-то такое действительно происходит: украсть - не украсть, нефть – не нефть, но какой-то тлетворный замысел зреет, и мы являемся его потенциальной жертвой, и чуть не стали реальной. И вот объединение на этой почве конечно роднит и Патрушева, и обывателя. Но я помню, когда в то время, еще более свободное, когда у нас была перезагрузка с Западом, когда была оттепель, люди были согласны с тем, что власть у нас никуда не годится, но все равно при этом параллельно подозревали, что Америка хочет нас сожрать. Каким-то образом, эта штука засела внутрь общественного сознания и там чувствует себя совершенно комфортно.

Если мы посмотрим на то, как люди реагируют на внешне политическую повестку в целом по опросам, то мы увидим, что в общем-то у российского общества вполне мобильное сознание. Ему как власть скажет, так оно себя и ведет. Власть скажет, что будем объединяться с Западом, отношение к Америке улучшается. Будет разыгран какой-то кризис или наступит кризис, война в Ираке, в Косово, политическое руководство подаст соответствующие сигналы через телевидение, и отношение упадет. И это все время такая волна. И люди привыкли, что они могут относиться в этом смысле по-разному, они сами про себя это знают. Мы может и не рефлексируем на эту тему, но мы чувствуем себя комфортно. Мы знаем, что сегодня так, а завтра будет по-другому. Даже когда начиналась история с Украиной и у людей спрашивали: «Как вы думаете, это вообще надолго?», они отвечали: «Нет, мы сейчас разберемся. Сейчас обострение, но потом все будет хорошо». Серьезных последствий никто не ждал, потому что все привыкли, что это такая виртуальная штука, мы сами с собой в каком-то смысле разговариваем. Оказалось, что это не так. И российское общественное сознание попало в совершенно новую ситуацию постоянного наращивания антизападных настроений внутри себя.

Социолог Левинсон, с которым я разговаривал, говорит, что это новая реальность, такого не было. Такой степени эмоций, по отношению, в первую очередь, к США, не было в России никогда в течение столь продолжительного периода. В том числе, видимо, и в советское время. И, если я правильно понимаю, социологически этот феномен тоже не изучен. Но если мы посмотрим на данные американских социологов, то Россия, в общем, более-менее лидер по антиамериканизму в мире. Она практически на равных с такими странами как Иордания, Египет, Палестина. Россия находится в этом ряду, но ни ментально, ни социально, ни экономически, - ни по каким параметрам, по которым мы можем смерить положение общества, никак с ними не совпадает. Это абсолютно другой мир, абсолютно уникальный, который сам по себе. Он сейчас растет, и мы наблюдаем за тем, как это происходит. Я не социолог, и мне трудно сказать, куда эта кривая выведет. Но то, что мы наблюдаем теперь – это некий новый важный феномен тяжелого ресентемента, который представляется очевидным. Кажется, что мы действительно наблюдаем некую новую реальность. Вот эту новую реальность пропаганда формирует, а с другой стороны, ее же и воспроизводит. Как отличить эти эмоции от самой пропаганды, уже становится непонятно. Это некий такой порочный круг, самовоспроизводящийся механизм. И Кремль в большой степени является его заложником. Политически мы это, безусловно, видим. И видимо в этом и есть тот диагноз, про который я бы сказал тем ребятам из аналитического центра при правительстве, когда бы они спросили меня, что же действительно у нас происходит. А происходит у нас то, что мы попали в ситуацию, в которой мы не можем просто взять и убрать руку с кнопки и вернуть Марианну Максимовскую на Рен-тв или даже чуть-чуть понизить градус дискуссии на какой-нибудь передаче, или позволить газетам писать больше. Мы (как власть, как правительство, в широком смысле) попали в некоторую другую реальность, заложниками пропаганды и картины мира которой мы сами становимся, которую мы пытаемся рисовать, и каждый раз должны это делать все более и более жестко и агрессивно.

Когда речь идет о другой стороне медали, о политической независимой журналистике, то это же связанные вещи. То, что происходит в независимой прессе, она испытывает те же самые метаморфозы, только в обратном направлении. То есть, если набухает и нарастает новый мир, новая реальность, то в независимой журналистике исчезает старая. И это два взаимосвязанных, и в некотором роде, симметричных процесса.



Подробнее
1...34567...11
Путь : Главная / I-класс
107031 Россия, Москва,
  ул. Петровка, дом 17, стр. 1
Рейтинг@Mail.ru