Обществу граждан - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : Главная / Экспертные мнения / Александр Архангельский: Сейчас революционной ситуации нет 

Александр Архангельский: Сейчас революционной ситуации нет

Александр Архангельский: Сейчас революционной ситуации нет 07 марта 2017 автор: Архангельский Александр Николаевич

– На прошлой неделе в передаче «Тем временем» обсуждали 100-летие революции. Кто-то пророчит ее повторение, кто-то просто молчит, не зная, как на эту тему говорить. Каким будет осмысление событий 1917 года?

– Нет, такого осмысления у нас не будет. Да, есть форматы, в которых уже сегодня идет обсуждение 1917 года и делается это довольно хорошо: проект «1917» или курс «Революция 1917 года», который появился в образовательном проекте «Арзамас», его подготовил историк Борис Колоницкий, и много чего еще.

Но осмысления – в том плане, как это было в послевоенной Германии – его не будет. Не будет, потому что мы давно живем в мире тактическом, и тактика такова, что такие крупные юбилеи, как 1917 год, каждый раз используются для того, чтобы рентгеновски подсветить фрагмент сегодняшней политики. Не более того.

Пять лет назад было 95-летие революции. Как это отмечалось официально? Официально было предупреждение об опасности любой революции – февральская она или октябрьская, потому что Майдан маячил на горизонте.

Про сам Майдан разговор отдельный, но это и тогда была натужная ассоциация, никакого революционного настроя в России и пять лет назад не было. Что было? С моей точки зрения, был последний в нашей истории лоялистский протест, я сейчас не обсуждаю, хорошо это или плохо, просто это было так.

Революция – это когда люди хотят смести существующий строй, либо миропорядок. Революции бывают глобальные, как русская в 1917 году, когда смели все, а восстановили в худшем виде то, что было: самодержавие – в форме политбюро, крепостное право – в форме колхозов, то есть восстановили даже вроде бы то, что уже преодолели в эпоху империи!

Революции бывают фрагментарными, смешными по форме, но очень важными по последствиям, как протесты 1968 года в Европе: вроде ничего не изменилось, те же политические институты остались, но изменились отношения между людьми.

Сейчас революционной ситуации нет. Ни той, ни другой. Но если мы посмотрим на русскую историю, то поймем, что в России никогда не бывает ярко выраженной революционной ситуации, пока не случается революция.

Нет и нет ситуации, и вдруг – раз, не завезли хлеб, и в 3 дня исчезает империя! В 1991 году был Советский Союз, 3 дня – и нет Советского Союза. Понятно, что юридически процесс длится гораздо дольше, но по факту – 3 дня, и его нет.

– Но ведь брожения были задолго до 1917 года, например, считается, что в 70-е годы XIX века Достоевский писал «Бесов», именно предчувствуя грядущие события…

– Давайте разберемся: когда были брожения, а когда – революция?

В кино, на телевидении есть такое понятие: «прямая склейка» – когда соединяют эпизоды встык, без перехода. Так мы относимся к предшествующей истории. Достоевский писал об одной эпохе, революция случилась в другую. Через 45 лет!!! Долгий, подчас вялотекущий революционный процесс, конечно, был.

Разумеется, 1905 год, с моей точки зрения, это революция, а не просто волнения – и если революция может кончиться идеально, то это случилось в 1905 году: был найден единственно возможный выход из революционной ситуации – октябрьский манифест. Это было началом поэтапного ухода от самодержавия. И безопасного отказа от абсолютной монархии.

На определенном этапе монархия – живое явление, а в определенный момент становится мертвым – нет ни одного политического строя, который был бы вечен, нет и быть не может. Все меняется, и монархия отжила свое. В общем, все – и власти, и низы – это почувствовали.

А следующий вопрос: почему случился 17-й год? Мне кажется, что корень – в 1914-м, а не в 1917-м: роковыми последствиями обернулось вступление в эту мировую войну. А дальше – детали, дальше мы тонем в вопросах.

Вот 1917-й, вот 2017-й: как об этой дате будет говорить власть с обществом, а общество – с самим собой, я не знаю. Поскольку прямого ответа, четкой оценки нет, то будут вялые призывы к примирению всех со всеми, и такое легкое, ласковое забалтывание.

– Есть ли опыт осмысления своей трагической истории в других странах, когда роль человека, политического режима, революционных событий – пересматривается, и это не заканчивается сносом памятников, например?

– Вообще я, конечно, против того, чтобы сносить памятники – их лучше не ставить. А если уж они стоят, то дальше с ними надо работать. Например, сейчас поставили памятник Ивану Грозному в Орле. Я против того, чтобы его сносили.

Следующий период истории, если мы до него доживем, будет заключаться не в том, что снесут памятник Грозному, а в том, что рядом с ним поставят тысячи маленьких фигурок убитых им людей, и все поменяет смысл. И с ленинскими памятниками, с памятником Дзержинскому можно так работать.

Три правила: не ставь, не сноси, не восстанавливай. Три «не»: злодеям – не ставь, старайся не сносить, если снес – не восстанавливай.

Что касается опыта других стран, Франция сумела проработать свою собственную историю так, как нам не удалось! И, кстати, там сохранены памятники разных исторических периодов. Там есть Дантон и есть Робеспьер, Дантон ведь тоже не ангел, но то, что делал Дантон, с точки зрения французов, терпимо, поэтому Дантон – положительный герой, а Робеспьер делал нетерпимые вещи, следовательно, он отрицателен.

Мы до сих пор не хотим признать, что Февральская революция могла стать, скорее, благом, если бы не упущенные шансы. Сегодня у нас все, кто имел отношение к революции – все мазаны одной краской. А это неправда.

При этом, заметьте, французы не говорят, что Дантон хороший, они говорят – приемлемый, и поэтому Дантону памятники ставят, а Робеспьеру – нет. И сколько французские коммунисты ни пытались «пробить», чтобы какую-нибудь площадь назвали именем Робеспьера, ничего не вышло. А Дантону – да, сплошь и рядом.

Есть памятники примирению – в Испании, это ведь тоже страна с очень тяжелой исторической судьбой. А что делать? Да, было, резали друг друга, потом пришел диктатор Франко, который сам же передал управление своему воспитаннику, будущему королю, и был период, когда сидевшие при Франко социалисты оказались в одном правительстве с сажавшими их франкистами.

Но примирение со своей историей – это не просто равнодушие, понимаете? У нас часто под примирением понимают равнодушие: давайте все забудем, ничего не было. А тут другое: давайте договоримся, что в Испании должно быть другое будущее.

– Договоримся, что такого не должно повториться, другими словами? Пусть прошлое останется прошлым?

– Прошлое, такое, каким оно было, не должно повториться – давайте говорить о будущем. Ради будущего мы готовы забыть о прошлом, именно ради будущего.

Есть разные модели. Например, послевоенная Франция, в лице де Голля, подарила нации такой красивый исторический миф: любой француз, который не был коллаборационистом, фактически участвовал в Сопротивлении. Что не всегда соответствует истине, но для Франции это важно.

Был немецкий опыт, довольно страшный… У нас часто говорят, что политика покаяния немцев началась под давлением американцев. Да, конечно, американцы сыграли огромную роль в том, чтобы она началась, но ключевую роль сыграл Аденауэр, первый канцлер ФРГ, ключевую роль сыграли немецкие интеллектуалы. Хайдеггера в правах поразили не американцы, а Ясперс, и это надо учитывать. И политика покаяния стала массовой, когда уже не было американской оккупации – конец 50-х – 60-е годы.

Переосмысление истории – это тоже моральные травмы, тяжелейшие, для человека отдельно и для страны в целом. Но работа с исторической памятью и не может быть мягкой, ласковой и добродушной, нет, она тяжелая! Вот, я боюсь, что мы этот момент пропустили…

– Сегодня смотрят назад с ностальгией – как хорошо было при Советском Союзе. «Левада-центр» недавно провел опрос, согласно которому популярность Сталина – высочайшая за последние 16 лет. Это ностальгия, или разочарование, или желание простых ответов на сложные вопросы?

– Здесь – опять прямая склейка, давайте разбираться. Мне кажется, мы не имеем с вами картины в целом. В каких возрастных группах проводилось это исследование? В каких группах образовательных? В каких группах религиозно-конфессиональных? Выяснится, что распределение очень неравномерное.

Есть огромные пласты общества, где эта тема вообще третьестепенна. Ну Сталин, ну не Сталин! А есть группы, где это роковая тема. Надо разбирать в каждом конкретном случае, что имеется в виду. Например, мне кажется, что очень большое количество людей, выступающих за Сталина, на самом деле выступают не за него, а против существующей жизни. «Сталина на вас нет!» – это их посыл. Я не беру сейчас немногочисленных убежденных коммунистов, которые верят в коммунистическую идею.

Я думаю, что произошла даже не атомизация общества, а атомизация групп. Есть мощная группа конфессионально-консервативных (про либерально-конфессиональных говорить не приходится, это меньшинство от меньшинства). Есть небольшая сплоченная либеральная интеллигентская группа в крупных городах. Есть «Россия укладов» – та Россия, которую исследовал некоторое время назад Симон Кордонский, это даже не Россия слоев и сословий, или классов, а Россия укладов.

Это значит, что жизнь людей в маленьких городах, прежде всего экономическая, мало зависит от принятия государственных решений, от устройства российского бизнеса, от взяток, которые дают в больших городах. Это исследование очень многое объясняет и, кстати, объясняет, почему революции в обозримом будущем не будет, если не случится ничего катастрофического. А именно потому, что огромные пласты населения живут вообще в другом измерении! Это не противопоставление «Москва – страна», это просто страна в стране. Опрос, о котором вы говорите, показывает настроение в каких-то группах, территориальных отсеках, но не по всей стране в целом.

Есть единство в сочувствии действующей власти, в неприязни к западному миру. Но опять же, правильно ли мы задаем вопрос? Ведь если мы неправильно задали вопрос, то получаем заведомо неправильный ответ, который ничего не объясняет.

Я вспоминаю, что примерно те же 86 процентов, которые сегодня считают Америку врагом, в 1991 году считали Америку ближайшим другом. У меня есть нехорошее чувство, что это ровно те же самые 86 процентов – не в том смысле, что цифра та же, а что люди одни и те же! И мне иногда начинает казаться, что они отвечают на какой-то другой вопрос. Мы им задали неправильный, а они отвечают на свой.

– Что это за вопрос?

– «Вы хотите сами принимать решения и нести ответственность за свою жизнь, за своих близких, отвечать за свою судьбу?» – «Нет, – отвечают люди. – Я хочу быть, как большинство.

Если большинство сегодня ругает геев, то я буду против геев, если большинство завтра будет за гей-браки, я буду за гей-браки. Если сегодня большинство считает Америку врагом, я буду против Америки, если завтра выяснится, что большинство считает Америку другом, я буду считать так же».

Я бы людей за это не осуждал. У них нет опыта индивидуальной жизни, им никто его не предлагал, не объяснял, как это делается – ни школа, ни ежедневный жизненный опыт.

– А роль ментальности, по-вашему, здесь какова? Есть некий «культурный код», где была бы «записана», например, склонность присоединяться к большинству, коллективизм?

– Мне кажется, рассуждение о ментальности как о некоем наборе генетических культурных кодов – это какой-то атеизм, возведенный в религиозную степень. Мы не верим в Бога, мы не верим в то, что Бог поменяет историю. Получается, Бог сел, как ученый, написал генетические коды, каждому народу вшил их куда-то, «чипировал» нас, и мы – чипированные Богом народы. Но нет такого!

Есть исторический опыт, который копился долго, и он воспроизводится в семье, в разговорах, в поведенческих практиках и т.д. – в том, что экономисты называют неформальными институтами. Если у нас целый век, XX век, люди выживали только при условии: перехитри начальника, уклонись от прямого ответа, да не связывайся ты с этим государством и так далее, – разумеется, в семье будет транслироваться этот опыт.

Он будет преобразовываться, будет подаваться как индивидуальный совет: «Ты, деточка, послушай маму, мама-то знает», а на самом деле мама ничего не знает, она точно так же ссылается на опыт, который прошла бабушка, а бабушка – на опыт, который прошел прадедушка. Так транслируются традиции, в том числе, и отрицательные, традиция же – это просто то, что передается. Она бывает добрая, бывает злая, бывает губительная, бывает спасительная.

При этом ошибка либералов в том, что они не понимают, что этот опыт существует не как генетический, а как социальный: он долгий, и быстро выскочить за его пределы, даже если мы захотим, невозможно. Не считаться с историческим опытом нельзя, это то, что Александр Александрович Аузан называет колеей. Колея, наверное, есть, это то, что проложено долгим историческим опытом, но колея – это не то, что остается навсегда: из нее можно выскочить.

Удобнее, конечно, двигаться по накатанной, по привычке. Колея меняется, просто она меняется медленнее, чем хотелось бы. Нет ничего такого в мировой истории, что было бы навсегда, тем более в отдельной человеческой жизни. Может случиться так, что мы проживем нашу жизнь по накатанной, а может быть, мы из этой накатанной линии будем выбиты испытаниями, или наоборот, радостями.

– Вы – один из авторов нового учебника по литературе для старшеклассников. Постарались ли вы заложить туда эту культуру оценки своего прошлого, культуру дискуссии?

– Мы пока не знаем судьбу этого учебника: он прошел все экспертизы, но мы не знаем, будет ли в этом году обнародован новый федеральный перечень – комиссия продолжает работу.

Мы, по крайней мере, не учим правильным ответам – это первый шаг к этому. В литературе, слава Богу, не бывает правильных ответов: не бывает так, что кто-то раз и навсегда сформулировал, о чем книга, и никто другой не смог бы это оспорить.

Бывают обоснования, защита своей читательской позиции, есть литературоведческие методы, с помощью которых ее можно обосновывать. Поэтому, с одной стороны, да, но с другой стороны, литература тут не всесильна. Если бы моя воля была, то, конечно, я бы вел школьное обществоведение в форме дискуссии.

Однако этого в ближайшее время не будет, так что обществоведение тоже рассматривается как форма идеологического воспитания. В то время как это форма гражданского воспитания. Например, когда готовили историко-культурный стандарт, оказалось, что там 21 вопрос – спорный. Так это же отлично! Давайте в школьных учебниках излагать эти события с оценками разных историков, предлагать детям изучить вопрос и занять свою позицию.

– Однако у учителя неизбежно своя позиция – разве это не повлияет на учеников?

– Конечно, он имеет полное право в этом споре занимать свою позицию, но он не имеет права подавлять. Или учитель ведет к своей точке зрения, пользуясь тем, что он более опытный, но каков путь? Путь – только через изучение материала и умение дискутировать.

Источник: Pravmir.ru

Школа гражданского просвещения может не разделять некоторые взгляды и оценки, высказанные ее экспертами и авторами



нет комментариев




Путь : Главная / Экспертные мнения / Александр Архангельский: Сейчас революционной ситуации нет
107031 Россия, Москва,
  ул. Петровка, дом 17, стр. 1
Рейтинг@Mail.ru