Обществу граждан - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : Главная / Библиотека / Материалы / Микаэль Мертес: Cнова о "конце истории" 

Микаэль Мертес: Cнова о "конце истории"

Микаэль Мертес: Cнова о 26 сентября 2018 автор: Мертес Микаэль

I.

Почти двадцать пять лет назад мне выпала честь впервые присутствовать на семинаре Школы. Тогда, в 1994 году, она еще называлась Московской школой политических исследований. Мы собирались в Голицыно. Пришло время поделиться размышлениями о некоторых иллюзиях и ошибках, которые в последние четверть века, после окончания холодной войны характеризовали дебаты о будущем нашего мира.

С готовностью признаю, что я и сам был отчасти в плену этих ошибок и иллюзий. Впрочем, это не означает, что с тех пор я переместился в лагерь циников. Говорят, что циники — это разочаровавшиеся идеалисты. Несмотря на все разочарования, в мире существуют идеалы, не потерявшие ценности, те, которые необходимо защищать перед лицом горькой действительности.

Для меня наиболее важный идеал — это слова, избранные Школой в качестве девиза: Sapere aude! (Дерзни мыслить!). В труде «Антропология с прагматической точки зрения» (1798) Иммануил Кант определил этот императив следующим образом. Во-первых, думай за себя, а не позволяй думать за себя другим. Во-вторых, сообщая свои мысли другим, пытайся поставить себя на их место. В-третьих, не обманывайся и всегда стремись думать в соответствии со своими принципами.

Так укорененный в умах множества людей этот идеал не может исчезнуть с лица земли. Однако за последние четверть века мы узнали, что он не распространяется по планете сам по себе, подобно вирусу; что у него могущественные противники, которые стремятся отодвинуть его в тень; и что не только сторонники, но и противники этого идеала пользуются новыми информационными технологиями и коммуникациями, на которые возлагали столько надежд поборники свободных диспутов.

Процитирую три голоса из 1990-х, ярко выразившие свойственные нашему пути иллюзии и ошибки.

«Конец истории»

Известный тезис Фрэнсиса Фукуямы о «конце истории». Труд Фукуямы увидел свет летом 1989 года. Разумеется, Фукуяма не намеревался утверждать, что будущее свободно от конфликтов или прогресса. Его аргумент состоял в том, что либеральная демократия оказалась наивысшей и, следовательно, заключительной стадией общественной эволюции человечества, то есть устройства государства, экономики и общества. И тем самым должна была утвердиться, рано или поздно, в качестве в глобальной нормы.

Из тезиса Фукуямы следует, что всемирный триумф либеральной демократии основан на некой исторической необходимости, если воспользоваться гегелевской и марксистской терминологией. Однако это не значит, что в XXI веке у либеральной демократии не будет новых противников.

Эти противники действительно существуют, и они, увы, в добром здравии. Я говорю не только о радикальном исламизме или о «Мыслях Си Цзиньпина о социализме китайского образца в новой эре», но также о процессах эрозии в традиционных либеральных демократиях, наиболее значимым симптомом которых выступает рост националистических, популистских течений.

В мире Фукуямы западные идеи должны были переноситься в страны, жители которых продолжали бы жить дома. В реальности начала XXI века люди из «незападных» стран переселяются на Запад, прихватив в багаже собственные идеи и представления о мире. В западных обществах это порождает защитную реакцию. В то время как демократия, согласно взглядам Фукуямы, представляет собой универсалистский принцип вовлечения (инклюзивности), все больше избирателей на Западе, напротив, воспринимают ее как некий бастион, призванный защитить образ жизни большинства. Основанное на исключительности истолкование демократии подразумевает противоречие между гуманитарными обязательствами во всемирном масштабе и гражданскими правами внутри отдельных стран. Националисты и популисты призывают разрешить это противоречие в пользу прав большинства. Под тем же предлогом представители этих течений подвергают нападкам те самые институты, которые призваны защищать гражданские права внутри страны, в частности независимые суды и СМИ. Следовательно, сегодня на Западе конкурируют две модели: либеральная демократия и нелиберальная демократия.

«Новая эпоха просвещения»

Второй пример позаимствован у Джона Мейджора, бывшего премьер-министра Великобритании. В замечательной речи 1995 года Мейджор сказал:

«Сегодня Европа стоит на пороге нового века Просвещения …Первый век Просвещения наполнил Европу новой уверенностью в себе. На смену религиозным войнам пришли разум и терпимость. На смену суевериям — наука. …В те дни Европа просыпалась от тьмы невежества.

Сегодня Европа выходит из столетия насилия и идеологии. …Что я подразумеваю под новым веком Просвещения? Вопервых, я имею в виду конец догматизма и идеологии. …Сегодня авторитаризм разума исчез, надеюсь и молюсь, что навсегда. Мы видим перед собой Европу открытого разума».

Эти слова, даже в большей степени, чем тезис Фукуямы о «конце истории», выразившие повсеместный «западный оптимизм» четвертьвековой давности, были немало поколеблены последующими событиями. Сегодня распространяются новые суеверия — теории заговора, фальшивые («фейковые») новости, «альтернативные факты». Подлинная беседа — спокойная, взвешенная, разумная — тонет в потоке фанатизма и ненависти. Открытые умы затихают из-за фрагментирования общественного пространства, где общение возможно только между единомышленниками.

«Новый афинский век демократии»

Это подводит меня к третьей ошибке, которой не избежал и я сам. До недавнего времени я был убежден, что новые информационные и коммуникационные технологии внесут вклад в мировой триумф либеральной демократии, беспрецедентно расширив число людей, способных участвовать в демократическом процессе формирования общественного мнения.

Я также полагал, что децентрализованный характер этих технологий не позволит авторитарным и тоталитарным правителям контролировать мысли подданных (слово «граждане» здесь неприменимо). Преисполненные энтузиазмом граждане, казалось нам, станут движущей силой демократического дискурса.

Пожалуй, с наибольшей убежденностью эту мысль высказал Эл Гор, бывший вице-президент США. В 1994 году, рассуждая о так называемой Глобальной информационной инфраструктуре, он предсказывал наступление «нового афинского века демократии». Глобальная информационная инфраструктура не только станет «метафорой действенной демократии, но и будет способствовать ее развитию, многократно расширив участие граждан в процессе принятия решений. Кроме того, она существенным образом усилит способности народов к сотрудничеству».

В ту пору когда Гор произнес эту речь, никто не предвидел (или не мог предвидеть) возвышения интернет-гигантов — Google, Facebook, Amazon, возможности кибервойн и поддерживаемых государством «фабрик троллей» или системы «рейтинга гражданина», в соответствии с которой оценивается поведение каждого гражданина Китая, нравится ему это или нет.

Никто не предвидел (или не мог предвидеть) драматического ухудшения качества пространства общественных дебатов вследствие возникновения замкнутых сообществ (групп единомышленников) в сети Интернет, в которых предрассудки и предвзятые мнения многократно умножаются, что нередко способствует росту социальной поляризации, политического экстремизма и культурной изоляции.

Не думаю, что кто-то ожидал появления «Дивного нового мира» (если воспользоваться названием знаменитого романа Олдоса Хаксли), в котором личности будут сведены к биомеханическим подсистемам, «управляемым глобальными сетями, которые информируют нас, секунда за секундой, что мы ощущаем…». В леденящем, апокалиптическом бестселлере «Homo Deus» (в грубом переводе «Богоподобный человек» — в противоположность нашему виду, устаревшему Homo sapiens) израильский историкмедиевист Юваль Ной Харари предвидит появление новой мировой религии, вселенской веры в могущество алгоритмов, учения, которое он именует «датаизмом». Бог датаизма — «всезнающая, вездесущая система обработки данных... к которой будут постоянно подключены все люди»*.

Что ж, попытаюсь не попасть в ловушку пессимистической футурологии. В конце концов, антиутопию роднит с утопией только претензия на ясновидение будущего. Прекрасные строки немецкого поэта Фридриха Гёльдерлина (1770– 1843) лучше всего выражают мои чувства, несмотря на разочарование:

Но там, где угроза растет,

Явлен и спаситель.

II.

Ключевой вопрос в том, что делать, если мы уверены в неправильном положении дел. В решении этой задачи состоит миссия Школы, в этом, на мой взгляд, и значение гражданского просвещения. Так или иначе, но я не воспринимаю себя лишь биомеханической подсистемой. Я не готов подчиниться диктатуре алгоритмов. Я сторонюсь герметичного мирка, где императивный призыв «Sapere aude!» утратил значение. Я не хочу, чтобы в таком мире жили мои дети и внуки.

Как противодействовать силам антипросвещения? Решение не может сводиться к бегству от противоречий, самоизоляции и жалобам на мировое зло. Гражданское просвещение преследует цель вовлечь людей в общественные дебаты и даже более того — сообщить им удовольствие от участия. Поэтому позвольте мне сделать несколько скромных предложений.

Мое первое предложение соотносится с формой проведения общественных дебатов. Думаю, что существующая в ЕС напряженность в отношениях между восточными и западными государствамичленами послужит удачным примером.

Современные правительства в некоторых странах Восточной и Центральной Европы, например в Венгрии и Польше, открыто симпатизируют идеям нелиберальной демократии. При нелиберальной демократии независимость суда и свобода СМИ оказываются под ударом; защита меньшинств постулирована строчными, а власть большинства — заглавными буквами. Такая политика вызывает критику со стороны западноевропейских правительств и властей ЕС. Восточноевропейские правительства возражают, что западноевропейские критики прибегают к высокомерному патернализму, стремясь утвердить «диктатуру политкорректности», и, хуже того, посягают на национальную независимость восточноевропейских демократий.

Я вовсе не сторонник нелиберальной демократии, но мне кажется, что в общении с восточными европейцами европейцы западные допустили немало ошибок. Нечто подобное можно сказать и об отношениях между западными и восточными областями Германии. В Восточной Германии общественные настроения вполне можно уподобить сантиментам в других восточноевропейских странах: здесь нередко можно встретить враждебность к так называемой западной опеке, к якобы стремлению использовать риторику о правах человека для подавления демократической воли большинства.

Как объяснить эту враждебность? (Объяснить — не значит оправдать.) Я думаю, существенно важным оказалось нежелание западной либеральной элиты с серьезностью подойти к заботам и тревогам людей в молодых восточноевропейских демократиях. Победоносные реляции о «конце истории» обернулись излишней самонадеянностью. Многие из нас в Западной Европе, включая меня, с гордостью относили себя к авангарду «постнационального мышления». Вот почему мы не осознали, что для наших соседей с Востока нация и свобода не противоположные понятия. Кстати, многие из нас удивлялись и тому, что на Западе все громче раздаются голоса против либеральной постнациональной парадигмы.

Мой второй тезис состоит в том, что сегодня идеи Просвещения должны служить интеллектуальным оружием против мирской религии «датаизма». Императив «Думай самостоятельно!» подразумевает свободу от внешней опеки (Кант). «Новая эпоха Просвещения» может наступить только в том случае, если мы избавимся от новых «охранителей», которые сегодня принимают вид не королей и священников, а алгоритмов.

История не знает прецедентов такой угрозы, и поэтому мы к ней не подготовлены должным образом. В прошлом охранителями выступали лица, облеченные государственной властью, или же их поддерживали государственные власти. Соответственно врагов независимого мышления можно было узнать в лицо. Напротив, глобальная система обработки данных в основном организована частными пользователями — и она невидима. Она дает нам множество преимуществ — только подумайте, как просто и недорого сегодня общаться на больших расстояниях или получать доступ к информации (в любом месте, в любое время), для извлечения которой ранее бы потребовались длительные библиотечные изыскания. Но указанные преимущества не бесплатны. Мы расплачиваемся за них собственной приватностью, а также нередко лишаемся удовольствия пользоваться собственным умом.

Для того чтобы воспользоваться преимуществами новых информационных технологий и коммуникаций, не подчиняясь благожелательной (или не слишком благожелательной) машине по обработке данных, нам необходима культура сознательного и критичного освоения этих технологий. Вероятно, это звучит претенциозно. Но я имею в виду простые вещи. Как отец и дед я вижу, что мои дети и внуки растут в «дивном новом мире» датаизма. Я пытаюсь убедить их, что наивно раскрывать личную информацию перед глобальной системой обработки данных, объяснить, насколько увлекательно открывать мир самостоятельно, без помощи Google, пестовать дружбу без помощи Facebook и направлять свою гражданскую энергию в значимые общественные объединения, а не в эфемерные сетевые сообщества.

Речь идет не только о семейном образовании. Это существенный политический вопрос, относящийся к нашей образовательной системе. В Германии ведутся споры о цифровизации наших школ. При этом смысл понятия «цифровизация» остается весьма расплывчатым. Стремимся ли мы как можно лучше адаптировать наших детей к жизни в экономике, все более зависящей от массивов данных? Или же мы хотим, чтобы они были способны на независимое мышление, каковое в сегодняшнем мире предполагает разумное использование цифровых средств? Станет ли наша образовательная система принципиально лучше, если в руках каждого ребенка окажется планшетный компьютер? Или, напротив, детей следует попрежнему обучать решению задач без технических средств, с ясной головой и карандашом в руке? Возможно ли сочетание указанных методов?

Любопытно, что многие родители, работающие в Силиконовой долине, отправляют своих детей в школы, не оснащенные компьютерами. Пожалуй, они не старомодные люди. Может быть, это я старомодный человек. Я полагаю, что не следует делегировать компьютерам такие элементарные культурные навыки, как чтение, письмо и счет, так же как я считаю, что личной зрелости и духовной независимости способствуют чтение книг, пение в хоре, игра на музыкальном инструменте, участие в театральном спектакле, живопись или дружеская беседа, выходящая за пределы обмена «смайликами».

Мое третье рассуждение соотносится со стандартами истинного и ложного в общественных дебатах. Несколько лет назад философ Гарри Франкфурт написал небольшую книгу под смешным названием: «О брехне». Людей, производящих брехню, не волнует, правду они говорят или лгут, пока им удается привлекать к себе внимание. В известном смысле эти люди даже опаснее лгунов, так как лгуны по крайней мере, намеренно искажая правду, относятся к ней серьезно.

Массовое производство брехни и вал риторики ненависти в сети Интернет способствовали распространению двух противоположных взглядов на содержание сетевых страниц — полного недоверия и абсолютной доверчивости. Эти противоположности подобны двум концам подковы: они почти соприкасаются. Многие из тех, кто склонен подозревать так называемые традиционные СМИ в производстве «фейковых» новостей, готовы поверить в самые нелепые теории заговора, если только их излагают самоназванные сетевые проводники «подлинной правды».

Не так давно праворадикальный веб-сайт в Германии опубликовал ложную заметку о том, что канцлер Меркель заявила, будто арабским беженцам следует отдавать предпочтение перед урожденными немцами, потому что, дескать, арабы у нас в гостях. Дезинформация быстро распространилась в социальных сетях, утвердив многих читателей в мнении, что ведущие СМИ замалчивают столь сенсационную новость.

Еще один пример — американские дебаты о законодательном ограничении права на ношение оружия после массового расстрела в школе Паркленда (Флорида) 14 февраля 2018 года. Эти события послужили поводом для протестного движения среди выживших учащихся. Вскоре последовала реакция сторонников неограниченного права на продажу и ношение оружия. В Интернете получила распространение теория, что протестующие школьники действовали не по своей воле, а как агенты организованного ФБР заговора против президента Трампа*.

И последний пример: в арабских социальных сетях можно обнаружить нелепое утверждение, будто Аль-Багдади, главарь террористической группировки «Исламское государство», в действительности был агентом МОССАДа, тайной израильской разведки. Мое внимание к этой теории заговора привлек другпалестинец — я был потрясен, когда осознал, что сам он вполне допускает вероятность такой гипотезы*.

Борьбу с фальшивыми новостями сильно осложняет то, что они обращены к эмоциям. Указанное обстоятельство делает их более привлекательными, чем рациональная, выверенная информация*.

Думаю, что главная задача гражданского образования состоит в том, чтобы укоренять стандарты критического восприятия информации. В принципе скептицизм — это здоровое чувство. Он подразумевает средний путь между абсолютной доверчивостью и полным недоверием. Действительно, нам не следует слепо верить во все, что говорит нам правительство, но не следует и огульно отвергать официальную информацию только потому, что она предоставлена властями. Ключевой вопрос всегда состоит в том, выдерживает ли информация критику.

Следует также ориентироваться на несколько общих правил. Наверное, представляется оправданным доверять хорошо зарекомендовавшим себя институтам. К ним, я считаю, можно отнести значительную часть традиционной прессы. Она противостоит состряпанным наспех статейкам, дешевой карикатуре на журналистику, коктейлю из информационных вырезок в Google, не имеющим ничего общего с независимым мышлением.

Хорошая журналистика стоит дорого — лучшие из информационных агентств и компаний содержат большую сеть корреспондентов, которые видят собственными глазами и слышат своими ушами все то, о чем сообщают публике. Если мы хотим, чтобы традиция журналистики продолжалась, мы должны быть готовы платить за нее. Людям только кажется, что информация в Google бесплатна. Цена, которую мы за нее платим, не выражена в денежных знаках, но, возможно, гораздо более высока, чем деньги, — ведь мы платим цену своей приватности и утраты высококачественной информации.

Мое последнее замечание относится к культуре диалога. Вспомните императив Канта о необходимости поставить себя на место другого, прежде чем делиться с ним мыслями. Каждый должен думать сам за себя, но и позволять другому становиться сопричастным его мыслям. Это и отличает диалог от обращенных в пустоту монологов.

Не раз отмечалось, что в современном дискурсе отжившие свое термины «раса», «национальность» вытеснены словом «культура». Теперь нам предлагают завуалированное расистское истолкование термина «культура». В соответствии с подобным взглядом культуры неприкосновенны, неизменны и взаимонепроницаемы. Их можно понять только изнутри, не применяя внешние критерии. Не должно критиковать Иран, так как вы не понимаете его культуру. Не должно критиковать Китай, так как вы не понимаете его культуру. Не должно критиковать систему религиозных верований или мирских принципов, так как вы не принадлежите к числу «верных».

Если видеть мир в таком свете, то культуры предстали бы интеллектуальными и эмоциональными тюрьмами, из которых нет выхода. Их оценка с точки зрения универсалистских норм, таких как права человека, была бы проявлением культурного империализма. Любопытен еще один пример невольного соприкосновения противоположностей. Изначально о святости культур как о принципе говорили политики левого толка, защищая «идентичность меньшинств»; сегодня за него выступают и политики — адепты правых взглядов, защищая права большинства.

Как найти путь разума между двумя крайностями? Позвольте вновь сказать, что ответ следует искать в самом разуме. Политика идентичности соответствует тому, что Карл Поппер некогда назвал «мифом концептуального каркаса». Согласно этому мифу, «рациональная и плодотворная дискуссия невозможна, если участники не придерживаются неких общих исходных принципов»*. Культуры, подобно языкам, могут выступать барьерами; однако иноземная культура, подобно иностранному языку, это не абсолютный барьер — просто потому, что людей объединяют такие качества, как сострадание, любопытство и способность к мышлению. Великим идеям, изобретениям и открытиям лишь благоприятствовало столкновение культур, то есть необходимость проницать границы собственной культуры.

Вот что я всегда любил в Московской школе. Для меня она образец ценностей Просвещения. Хотя этим ценностям всегда бросали вызов (так, вероятно, будет и впредь), они не погибнут, пока живы люди, обретшие в них источник подлинного счастья.

Перевод с английского Марка Дадяна

Источник: "Общая тетрадь", Номер № 74 (1-2) 2018

Школа гражданского просвещения может не разделять некоторые взгляды и оценки, высказанные ее экспертами и авторами



нет комментариев




Путь : Главная / Библиотека / Материалы / Микаэль Мертес: Cнова о "конце истории"
107031 Россия, Москва,
  ул. Петровка, дом 17, стр. 1
Рейтинг@Mail.ru