Обществу граждан - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : Главная / Новости  
12345...34
"Еще при Ельцине общество стало восприниматься как угроза". Репортаж о беседе со Львом Шлосбергомдата: 07 ноября 2019    автор: Шлосберг Лев Маркович

Советский Союз распался почти три десятилетия назад, но постсоветская эпоха все еще не закончилась, уверен политик, депутат Псковского областного собрания депутатов от «Яблока» Лев Шлосберг. Переходный период, который должен был решить задачи реформирования государственности, завершился, толком не успев начаться. «Чем дольше этот период длится, тем сложнее его последствия для страны, вплоть до полного отрицания целей постсоветского реформирования, что мы уже наблюдаем в России»,— говорит Шлосберг. Что с российской политической системой пошло не так в девяностые, почему Владимир Путин не хочет установления военной диктатуры, и есть ли шанс у гражданского общества в России?

О советской сороконожке, независимости и комплексе «компьенского вагончика»

Одна из главных причин, по которой распался СССР, была его несовременность: идеологическая монополия, архаичное госуправление, неспособность к быстрому реагированию. Советский Союз был сороконожкой, которая при решении важных вопросов в жизни страны долго думала, с какой ножки начать, и в итоге делала неправильные шаги.

Распад Советского Союза стал вызовом для всех 15 государств бывшего СССР. В каком-то смысле 1991 год был стартовой площадкой, на которой стояли 15 бегунов в разной форме, с разным экономическим, социальным и политическим багажом, но момент старта — он у всех равный. И важнейшим, принципиальным приобретением 14 государств из 15 стала государственная независимость. Она искупала практически все: нищету, изоляцию, неготовность к собственной экономической деятельности, социальную угнетенность, полное отсутствие государственных институтов.

Россия же с распадом СССР потеряла огромные территории. Советский Союз всегда позиционировался как наследник Российской империи в территориальном плане. Даже не власть, а именно общество воспринимали утрату этих территорий очень болезненно, как безусловное историческое и политическое поражение. Что такое была для нас псковско-эстонская и псковско-латышская граница? Ничего. Мы просто садились в Пскове в автобус и выходили в Тарту, в Таллине, в Риге… Беловежские соглашения значительной частью общества воспринимались едва ли не аналогично с Компьенским мирным договором (соглашение о прекращении военных действий в Первой мировой войне, было заключено 11 ноября 1918 года между Антантой и Германией в железнодорожном вагоне маршала Фердинанда Фоша в Компьенском лесу.— прим. авт.), согласно которому Германия капитулировала. Психологически осознать, что обретение свободы другими государствами — это не плохое событие, было непросто. Но мало кто из российских и в целом постсоветских политиков работал с этим комплексом «компьенского вагончика».

Компенсировать России потерю территории можно было только созданием современных демократических институтов, строительством открытого, современного, успешного государства, где люди могли бы реализовать себя. То есть ответом на свободу других должна была стать наша собственная свобода. Но вместо этого вся российская власть превратилась в «компьенский вагончик».

Об ошибках Ельцина, свободе и четырех глобальных задачах

Кто нес ответственность за постсоветское реформирование? Безусловно, [первый президент России] Борис Ельцин и все его правительственные ресурсы. Два президентских срока Ельцина и должны были стать тем самым историческим периодом, когда необходимо было завершить всю постсоветскую реформу — это целых восемь лет, это половина жизни поколения.

Что нужно было сделать? Речь шла о четырех составляющих реформы: политической, судебной, экономической и социальной.

Перед Ельциным и его правительством стояла задача по созданию государственных и общественных институтов. Но фактически политическая реформа оказалась временным, сконструированным буквально на коленке компромиссом между конфликтующими к тому моменту кланами российской власти. С одной стороны — объявленный федерализм, с другой — все зачатки унитарного государства, с одной стороны — права и свободы человека и гражданина и приоритет норм демократического государства, с другой — все зачатки для выстраивания абсолютно автономной государственной конструкции, которая может преодолевать любые международные обязательства. И все это было зашито в Конституцию 1993 года, спешно принятую. Судебная реформа была объявлена, но не была проведена. Корпус независимых судей стал появляться и очень быстро осекся, когда стало понятно, что независимый суд в постсоветской системе не приветствуется. Экономическая реформа — по сути самая успешная часть деятельности Ельцина. Проблема защиты частной собственности не была решена, но тем не менее, возможность ведения экономической деятельности была открыта. Что касается реформы социальной государственной системы, которая обеспечивает развитие образования, здравоохранения, культуры, науки — за восемь лет Ельцин вообще не коснулся этой задачи, для этого просто не было денег.

Почему ни одна из этих задач не была решена Ельциным? Потому что ни Ельцин, ни пришедшая с ним группа людей в абсолютном большинстве не доверяли обществу. Это совершенно парадоксальная вещь. Придя к власти исключительно благодаря воле общества, переломив советскую систему, позицию Горбачева, Ельцин общества опасался, и базировать свою позицию на общественном договоре не стал. Еще при Ельцине общество стало восприниматься как угроза, источник опасностей и рисков, а не как источник силы. В 1991 году за Ельцина проголосовало более 50% избирателей, 37 млн человек: к моменту начала реформ и он, и правительство, имели колоссальную поддержку людей. Но в связи с тем, что ни одна из четырех глобальных задач не была решена, власти утратили общественную поддержку. Эта утрата создала огромный энергетический потенциал для реванша.

Недооценив важность политических реформ, Ельцин был убежден, что коммунизм повержен раз и навсегда, историческое развитие необратимо. Этот миф о необратимости демократических достижений привел к полному краху всего того, чего удалось добиться на непродолжительное время. Оказалось, что в политике нет ничего необратимого.

Об обществе вчерашнего дня, важности государственных границ и страхе перед будущим

Именно из нереализованности постсоветских задач вырос, налился соком и созрел Владимир Владимирович Путин. Путин стал ответом общества на провал постсоветской политики в России.

Владимир Путин — глубоко советский человек. Он пытается построить правильный — в его понимании — Советский Союз. Во всех своих проявлениях Путин обращен в прошлое, например, в заявлениях о том, что интернет разработан в ЦРУ, чтобы заниматься слежкой за людьми. Все его действия направлены на то, чтобы получить поддержку советской или постсоветской части общества. Он не ведет страну вперед и не формирует политические тренды будущего, он старается уловить все комплексы, включая комплекс неполноценности, комплекс обиды, комплекс поражения, комплекс унижения, и выстроить на них свою политическую линию. Все усилия Путина на протяжении 20 лет направлены на создание общества вчерашнего дня.

С формальной точки зрения постсоветский период в России завершился в 2014 году аннексией Крыма. Главная особенность этого события даже не в том, что Россия подтвердила готовность отказаться от ею же подписанных и ратифицированных международных соглашений. А в том, что приращение территории — принцип политики, сформированный еще до нашей эры, оставался доминирующим лишь до середины XX века. Именно из этого родились две самые губительные и разрушительные войны в мире: Первая и Вторая мировые войны. Новая логика мирового развития заключается в снижении значения и роли государственных границ. Действия по изъятию Крыма и возвращению его в состав России находятся в русле политики XX века; они отлично проиллюстрировали, насколько Путин несовременный политик. И эта несовременность системы государственного развития, которую выстроил Путин — самая большая и самая значительная угроза для нашей страны.

Каковы последствия несовременности государства? Это, во-первых, деградация всех государственных институтов, они не могут развиваться и делать то, что они должны делать, они становятся имитационными. Вы подходите к зданию, на котором написано «суд», но вы не можете там найти правосудие. Вы видите перед собой средства массовой информации, которые формально являются независимыми, но такой институт как свобода слова на них не распространяется. Вы приходите в орган исполнительной власти, в том числе выборный, и вы понимаете, что цель власти не в том, чтобы помочь вам реализовать ваши потребности, а в том, чтобы защитить себя от вас, от народа. Никогда прежде не было таких барьеров в доступе рядовых граждан в здания органов власти: вот уже почти два года вход в псковский Дом советов (где находится администрация региона и областное собрание депутатов.— прим. авт.) охраняет Росгвардия. Во-вторых, это полное подавление прав и свобод граждан и общества. Полицейское государство уже сформировано в нашей стране, это не процесс, это результат. Ни одной достоверной статистики оттока мозгов и России нет, потому что большая часть людей, уезжая из страны, не фиксируют утрату гражданства. Но ничего страшнее, чем утрата интеллектуального потенциала, для государства не существует вообще.

Одновременно в стране воспитывается страх перед будущим: все, что связано со свободой действий и самоопределения, вызывает страх. Хотя на самом деле неизвестность и возможность разных путей развития должны вдохновлять. Но людей, которые фактически закрепощены в этой матрице вчерашнего дня, будет волновать любая неизвестная повестка, потому что хочется, чтобы все было известно.

Что дальше: четыре сценария развития событий

Первый сценарий — инерционный. Все остается как есть: сегодня избираем Путина, завтра Медведева… вот просто фамилия называется, и человек получает всю сакральность власти. Если бы это было возможно, они бы держались за этот сценарий зубами. Они и пытались держаться, но не получается: общество стало меняться. С каждым днем этот становится все более нереализуемым, даже вся мощь государственной власти, в том числе насилие и суды, уже не могут его обеспечить.

Второй сценарий — принятие новой Конституции и создание нового государственного строя. Может быть все, что угодно: император, псевдопарламентская республика с сильным канцлером... Это может быть даже сценарий, при котором президент прекращает избираться всенародно, либо избирается на сугубо декларативные функции. Российские власти абсолютно точно готовились к этой реформе. У [председателя Конституционного суда] Валерия Зорькина вышла замечательная статья в “Российской газете”, где он просто ее откровенно изложил: отказ от европейского права и вообще норм международного права, четкая ставка на внутренний государственный суверенитет, на закрытие страны. И потом [помощник президента, бывший первый замглавы кремлевской администрации] Владислав Сурков тоже не удержался и выпустил в свет текст о глубинном народе. Вот они так показали, в какую сторону они намерены двигаться. Правда, времени на эту конституционную реформу не так много: перераспределение полномочий между органами власти возможно только между созывами Госдумы, а следующие парламентские выборы в 2021 году.

Сценарий третий, самый тяжелый — прямая военная диктатура. Сказать, что этот сценарий не актуален, к сожалению, невозможно, потому что все предшествующие тяжелые наркотики уже использованы: украинский наркотик, венесуэльский… следующий наркотик — война кого-то против России. Это фактически повторение сценария 1 сентября 1939 года, якобы атаки поляков на немцев, появление некой провокации, которую невозможно игнорировать, ответом на которую является фактическое введение военного положения — с утратой всех нынешних, даже имитационных общественных институтов. У этого сценария очень много сторонников внутри окружения Путина, потому что он самый простой. Но, как ни парадоксально, Путин является главным ограничителем этого сценария в России: он приведет к его полной делегитимации в контексте мировой истории. У Путина есть очень важное желание — он хочет войти в историю великим, а его понимание величия не включает в себя прямую военную диктатуру в России; некрасиво, не та слава.

И, наконец, четвертый сценарий — электоральная революция. Это сценарий, который сейчас вырастает буквально на наших глазах. В Россию возвращается ценность выборов, несмотря на все, что было сделано по отношению к избирательной системе, и в целом к политической системе за последние 15 лет. Людям необходима мирная смена власти, а никакого другого способа, кроме выборов, для этого не существует. Естественное возрождение потребности в мирной смене власти через выборы российские власти не просчитали. Желание иметь своего представителя стало настолько острым, что власть восприняла стремление людей к честным и свободным выборам как главную угрозу себе. Они же не провели ни одной избирательной кампании честно, начиная с 1996 года: Путин ни одного раза не выиграл президентские выборы, «Единая Россия» ни одного раза не стала парламентским большинством. Только этот сценарий может вернуть в повестку дня вопрос о демократической политической реформе в нашей стране. Именно этот сценарий становится все более актуальным, и если у нас получится, то мы сможем вернуться к свободе в нашей стране.

Записала Наталья Корченкова



Подробнее
"Если речь идет о свободе неприятного нам слова, с этим все равно лучше мириться". Репортаж о беседе с Иваном Давыдовымдата: 26 сентября 2019    автор: Давыдов Иван Федорович

Появление интернета изменило мир и человека. Инструменты, предназначенные, казалось бы, для выражения свободы, теперь используются для тоталитаризма нового образца, причем инициатива порой исходит вовсе не от государства. Как новые технологии реанимировали старую цензуру и что мы можем с этим поделать — рассказывает поэт и публицист Иван Давыдов.

«Новый центр власти, который может конкурировать с государствами»

Совсем недавно интернет воспринимался как пространство абсолютной свободы мысли, слова и самовыражения, но теперь он оказался территорией новой несвободы, полагает Иван Давыдов. Интернет, по его словам, создает новые центры власти, многие из них возникают ситуативно, стихийно и быстро исчезают: «Допустим, группа хороших людей, которая травит какого-нибудь плохого человека в соцсетях — это стихийный центр власти. Запинали Ивана Колпакова ногами и разбежались до появления нового негодяя». Но сам по себе Facebook— это уже стабильный центр власти, который «может конкурировать с государствами».

Одно из ключевых в этой новой культуре — понятие обиды, говорит Давыдов. Его хорошо иллюстрирует, например, история феминистки Беллы Раппопорт, которая попросила у крупной косметической компании продукцию для рекламного обзора, но получила вежливый отказ. «Она страшно обиделась, написала про это массу разнообразных постов,— рассказывает публицист.— А на вопрос, почему она обижается, ответила: “Все имеют право жаловаться на то, что им захочется, видеть грубость там, где им показалось, переживать в том объеме, в котором требуется ”. И это совершенно здравая мысль. Чувство обиды — вне зоны рационального. Бесполезно доказывать мне, что вы меня не обидели, если я на вас обиделся».

Европейский гуманистический проект, в центре которого находится человек как главная ценность, предполагает, что надо стремиться к тому, чтоб никто не страдал, отмечает Иван Давыдов. «Но мы можем об этом договориться там где действует

рациональность, а где ее нет, мы договориться не можем,— рассуждает он.— И если я потребую, чтоб меня защитили от всех вещей, которые меня потенциально могут обидеть, вроде бы я как человек, личность имею на это право, но совершенно непонятно, где можно с этим остановиться». Движение #metoo начиналось со вскрытия страшных проблем, но постепенно от случаев реального насилия переключилось на менее серьезные истории. В этих условиях обида, по словам Ивана Давыдова, становится настоящей валютой: можно получить сочувствие, поддержку, а главное — расправиться с врагом. Обиженный человек может превратиться в диктатора и, защищая свою боль, ограничивать чужую свободу.

«Прошлое становится объектом наказания и цензурных манипуляций»

Новая среда позволяет выстраивать новые взаимоотношения и со временем, говорит Давыдов. Если раньше, чтобы добраться до прошлого, нужно было прочесть книгу или пойти в музей, то теперь это можно сделать, не прикладывая никаких усилий. А когда между прошлым и настоящим нет дистанции, то этические представления настоящего годятся и для прошлого. «Можно оценивать Ивана Грозного с точки зрения этических категорий, которыми мы сейчас пользуемся, это будет не очень лестная для него оценка, но нельзя исправить то, что сделал Иван Грозный»,— говорит публицист. То, что мы теперь безусловно не одобряем, раньше могло не считаться чем-то из ряда вон выходящим; таким образом, прошлое становится объектом наказания и цензурных манипуляций.

Например, в серии «Совершенно безумный папа» из сериала «Симпсоны» главный герой Гомер Симпсон оказывается в одной палате психиатрической клиники с толстым белым парнем, который сообщает, что он Майкл Джексон. «Когда его выписывают, он сообщает под большим секретом, что к ним придет в гости Майкл Джексон. Гомер, конечно, становится объектом насмешек, но тут выясняется, что парень, хоть и не Майкл Джексон, но человек вполне хороший, интересуется детьми и для детей Гомера пишет песенку. 28 лет это никого не задевало, пока не вышел другой фильм — о том, как неправильно Майкл Джексон любил детей, в котором двое мужчин, которые, будучи мальчиками, стали его жертвами»,— рассказывает Иван Давыдов. Правообладатели изъяли эту серию из любого проката, хотя «любовь к Симпсонам и неодобрение сексуального домогательства к детям — это не связанные вещи», полагает публицист.

Пример ретроцензуры неудивителен для России — это известная практика сталинской и в целом советской эпохи. Сталин с тремя соратниками на фото через какое-то время оказывался на отретушированном фоне один; подписчикам Большой советской энциклопедии рассылали письма с рекомендациями, какие статьи замарать, а какие просто вырезать. «Практика, которую открывает для себя сейчас Запад — совершенно привычна для нас, и нас ужасает сильнее чем их, потому что мы держим в голове, чем вообще это все кончается», — говорит Иван Давыдов.

«Гарантия нашей свободы — это уважение к чужой свободе»

«Хорошо, что мы стали чувствительнее и сострадательнее к другим. Но плохо, что в важных общественных дискуссиях это выбрасывает нас из сферы рационального и мешает договориться,— рассуждает Иван Давыдов.— Хорошо, что у нас всегда в кармане всегда есть окно в громадный мир, доступ ко всему. Плохо, что это лишает нас здравого чувства времени и подталкивает к тому, чтобы цензурировать, исправлять и наказывать прошлое».

Важный для европейской традиции свободолюбия нравственный императив Канта — «поступай всегда так, чтобы максима твоего поведения могла в любой момент стать всеобщим нравственным законом» — преобразовался для нового, формируемого интернетом человека в «требуй всегда, чтобы максима твоего поведения становилась немедленно всеобщим нравственным законом».

«Это грандиозная разница,— полагает Давыдов.— Мне кажется, в новой среде в разы возрастает степень личной ответственности каждого человека. Нужно помнить о том, что как бы это страшно и неприятно ни звучало, гарантия нашей свободы — это уважение к чужой. И если речь идет о свободе неприятного нам слова и омерзительной нам мысли, с этим все равно лучше мириться, если мы хотим в конце концов быть свободными».

Записала Наталья Корченкова



Подробнее
Место встречи свободных граждан. Репортаж о семинаре Школы, посвященном публичному пространствудата: 11 июля 2019    автор: Редакция сайта editor

Ханна Арендт определяла публичное пространство как место встреч свободных граждан, где они могут открыто высказывать свое мнение и в процессе равноправной дискуссии приходить к согласию. В советское время отсутствие таких площадок восполняли кухни, но никаким публичным пространством они, конечно, не являлись, говорит основатель Школы гражданского просвещения Елена Немировская: «Это закрытое пространство, где собирались единомышленники. Идея как раз была в том, чтобы не выходить из него». С момента распада Советского союза прошло почти три десятилетия, но практика публичных дискуссий так и не стала в российском обществе общепринятой. Когда в стране отсутствует культура публичного высказывания, с любыми попытками подискутировать чрезвычайно легко расправиться, полагает Елена Немировская.

Что такое публичное пространство, зачем оно необходимо в гражданском обществе и что нужно сделать, чтобы оно сложилось в России? Ответы на эти и многие другие вопросы вместе искали эксперты и участники семинара Школы гражданского просвещения, который прошел в «Мемориале» 6 июля 2019 года.

«Мы не можем создать оппозицию, потому что мы такие же безжалостные, как сама власть» Ирина Прохорова — о новой этике и пространстве общественного диалога

В России так и не появилась платформа для публичной дискуссии, полагает Ирина Прохорова. Интеллигенция, которая была двигателем революции 1991 года, рассеялась, а новая среда или не сформировалась вовсе, или не ощущает себя этой средой, не имеет своего выразителя мнений. Но почему это происходит? Все дело в разобщенности.

Еще дореволюционные мыслители отмечали появление аскетического этоса, который заключался в отказе от материальных благ и самопожертвовании ради высоких идей. Этому посвящен почти весь сборник «Вехи», куда писали и Сергей Булгаков, и Николай Бердяев, и Петр Струве. Идея стала главным способом существования и для убежденных революционеров, и просто для сознательной интеллигенции, отмечает Прохорова. По ее словам, традицию переняла не только советская власть — она дожила и до наших дней, правда, в форме «странной мутации»: «Призыв к аскетизму остался, а подвижничество исчезло».

Аскетическим пафосом «больше всего заражены диванные критики, которые ничего не делают», но четко следуют «принципу радикальной непримиримости: кто соглашатель, кто посмел взять грант у государства», говорит Ирина Прохорова. Недопустимо, по ее мнению, ругать «своих» в условиях, когда нельзя поругать власть; это — «социальный аутизм». «Сначала надо создать контекст, а уже потом в мелочах разбираться»,— призывает она. Между тем даже те люди, которые «смотрят телевизор» или «разделяют какие-то предрассудки», способны «и на подвиг, и на самопожертвование, и на достоинство», убеждена эксперт. Так, вполне «лояльные [власти] во многих других отношениях» жители Архангельской области «восстают против мусорных свалок». «А когда вы идете к врачу, вам не все равно, человек за Крым или против Крыма, если он честный профессионал?» — рассуждает Прохорова.

Отказываясь рассматривать как потенциальных союзников людей, чья точка зрения хотя бы минимально расходится с нашей, мы сами оказываемся согласны с властью — по крайней мере, с принципами ее управления, приходит к выводу она: «Мы не можем создать оппозицию, потому что мы такие же безжалостные, как сама власть». Если «мерить людей только по политическому, количество наших сторонников всегда будет мизерное», полагает Прохорова: «Более сложный взгляд на общество, понимание ситуации позволило бы нам переформулировать задачи и увидеть тот потенциал, который мы сейчас не видим».

Выстраивать систему объединения, по мнению Ирины Прохоровой, можно было бы на идее гуманизма, которую «власть совершенно не приемлет». Для общества же она может стать «точкой опоры и единения»: у живущих в России людей, постоянно сталкивающихся с унижениями и оскорблениями, идея милосердия и гуманности может вызвать отклик: «Мне кажется, что люди устали от жестокости. Это показывает и история с Грузией». Москва разорвала прямое авиасообщение с Тбилиси после скандала во время визита в Грузию российской делегации, однако к росту антигрузинских настроений это не привело. «На бурю в стакане воды народ не реагирует, а вся эта имперская риторика оказывается неэффективной, — говорит Ирина Прохорова.— Может, попробовать говорить с людьми по-другому?»

«Государство — это абсолютное зло или набор разных институций и персоналий, склонных к определенным реформам?» Алексей Макаркин — о диалоге и противоречиях внутри «модернистского сообщества»

Под «модернистским сообществом» мы понимаем группу сторонников реформ, направленных на переход от традиционного к современному обществу, расширение политических и экономических свобод, повышение открытости страны, говорит Алексей Макаркин. Когда эти процессы реализуются успешно, «модернизация проходит бесконфликтно, и серьезных разломов не возникает». Каждая же попытка модернизировать Россию неизбежно сталкивалась со множеством проблем, серьезным противодействием сверху и пассивностью снизу. Среди сторонников перемен, процесс «сопровождался размежеваниями, причем размежеваниями драматическими», рассказывает эксперт: в конфликт друг с другом вступали люди, которые знали друг друга, работали на одних кафедрах, печатались в одних и тех же журналах. Общей для этих людей, принадлежавших к разным эпохам и поколениям, становилась и проблема выбора. Алексей Макаркин формулирует ее так:

«Является ли государственная власть, которая проводит консервативную, реакционную политику, абсолютным препятствием на пути модернизации? Или она более сложный и противоречивый феномен, обладающий определенным модернизационным потенциалом? Что делать: бороться с государством или работать на государство? Воспринимать его как абсолютное зло или как набор разных институций, персоналий, с частью которых можно работать, и они могут быть склонны к определенным реформам?»

Эта проблема возникла в начале XIX века в связи с восстанием декабристов. Автор масштабных реформ М. М. Сперанский, которого декабристы прочили в состав временного правительства в случае своего прихода к власти, после подавления восстания оказался в ситуации, когда его самого подозревали в соучастии. «Тогда Сперанский выступил в не очень свойственной ему роли реакционера: стал членом Верховного уголовного суда и одним из тех, кто выступал за смертные приговоры. Николай I это оценил, позволив ему потом заниматься кодификацией законодательства», — говорит Алексей Макаркин. Вместе с тем, благодаря выбору Сперанского, удалось принять поправки в наиболее одиозные законы, и сама кодификация имела важное значение в повышении роли законности в России. Князь С. П. Трубецкой, который должен был стать военным «диктатором» декабристов, тоже был либералом, но не революционером: он успел подготовить свой манифест, но увидев, что ему предстоит руководить солдатской революцией, сломался и не явился на Сенатскую площадь. «Между либералом Сперанским и либералом Трубецким таким образом произошел разлом: одного его выбор привел к новым почестям, а второго — на каторгу и в сибирскую ссылку на тридцать лет». Была в этом сюжете и еще одна знаковая, хотя и менее известная фигура — С. Г. Краснокутский. «Боевой офицер, участник войны 1812 года, он командовал полком в армии, затем ушел в отставку и перешел на гражданскую службу. К моменту восстания Краснокутский был действительным статским советником, обер-прокурором сената. Он мог бы стать сенатором или даже подняться выше, — отметил Алексей Макаркин. — Но он сходил к декабристам, сообщил, когда будет присяга нового императора, и дал понять, что он будет с ними. За это он заплатил Сибирью, где тяжело заболел, и из Сибири уже не вернулся».

Подобный разлом произошел в 1911 году в Московском университете: министр народного просвещения Л. А. Кассо дал санкцию на вхождение полиции в Московский университет в обход его руководства. Три руководителя университета подали в отставку со своих постов: ректор А. А. Мануйлов, его помощник М. А. Мензбир и проректор П. А. Минаков.21 профессор и около 130 преподавателей и сотрудников университета подают заявления об уходе вслед за ними, в том числе В. И. Вернадский, Ф. Ф. Кокошкин, К. А. Тимирязев, В. П. Сербский; Кассо подписывает все заявления. Но идея «сейчас мы уйдем и покажем власти, что без нас невозможно» не срабатывает: среди оставшихся — не менее знаменитые имена. Это историк, будущий ректор М. К. Любавский, историк М. М. Богословский, юрист Л. А. Камаровский.«Первое, с чего начал новый ректор Любавский: отправился к министру Кассо хлопотать за 25 студентов, переписанных на одной из сходок полицией и подлежавших отчислению. Любавский их отстоял»,— отмечает Алексей Макаркин. Зоолог, профессор Г. А. Кожевников писал: «Мотивы тех профессоров, которые приняли решение выйти в отставку, глубоки, нравственно высоки и несут характер громадной жертвы<…> Я считаю, что ни при каких обстоятельствах не следует покидать своего поста, пока самое пребывание на нем не потеряло своего смысла».

В последнее время в России «усиливается разлом между разными группами сторонников модернизации», полагает Алексей Макаркин. Очаги модернизации — Вышка, Шанинка, Европейский университет в Санкт-Петербурге — оказываются между двух огней. Одни пишут, что «там воспитывают студентов, которые будут действовать в интересах Запада», другие — что позиция этих вузов «слишком умеренна, слишком компромиссна». Проходит разлом и по линии изоляции России на международной арене, а именно — возврата в ПАСЕ, отмечает эксперт. «Что важнее: то, что Европа отступила безо всяких условий и российская власть здесь победитель, или то, что у российских граждан сохраняется возможность для обращения в ЕСПЧ?»

Кто в итоге окажется инициатором перемен — сотрудничающие с властью или находящиеся к ней в жесткой оппозиции? «Перемены сверху лучше — хотя бы потому, что так мы не скатываемся в пугачевщину и большевизм», — полагает Алексей Макаркин. Но «вопрос о потенциале и готовности власти к переменам в каждую историческую эпоху решается отдельно», подчеркивает он. «На каком-то этапе они приходят, причем от самых неожиданных людей. Казалось бы, от кого никаких перемен не ждали, так это от Хрущева, с его одиозной ролью в репрессиях и образом неумного сталиниста», — рассуждает эксперт. И добавляет: «Россия — страна неожиданностей, здесь всякое происходит».

«Рациональная публичная сфера не возникнет сама собой, необходимо принуждение к диалогу» Андрей Колесников и Григорий Юдин — о революции достоинства по-русски

В России прямо сейчас происходит революция достоинства, полагает Андрей Колесников. По стране прокатились протесты против строительства храма на месте сквера в Екатеринбурге, произвола правоохранительных органов, вывоза мусора в Архангельскую область. Эти протесты спровоцированы не бедностью и низкими доходами, а ущемлением достоинства людей, неучетом их мнения. «Этот процесс зародился несколько лет назад и превратился в подземный пожар, который время от времени вспыхивает где-то, разрастается, потом гаснет, а потом вспыхивает в совершенно неожиданной точке еще раз»,— отмечает эксперт.

Колесников считает, что в России начало возрождаться понятие публичного пространства. «Понимание того, что существует публичное пространство, и его нужно защищать — это, безусловно, новое явление последнего времени»,— говорит он. «Модельная история» — это происходящее в Шиесе Архангельской области: «Это в прямом смысле гражданская война, где государство представлено в самых разных видах — от московской мэрии, которая когда-то приняла решение размещать мусор в Архангельске, до высшей власти, которая с этим согласилась, бизнеса, который подхватывает эти идеи, и работников ЧОПа, которые бьют протестующих». Кроме того, если обычно в таких историях люди останавливаются на решении прагматической задачи защиты собственной территории, то здесь происходит политизация, осознание прямой связи между устройством политической системы и того, что происходит «у нас в болотах». Несомненно, это протест против федеральной власти, считает эксперт.

«Мы являемся свидетелями очень важного процесса появления своего рода постдемократии, или демократии 2.0 — совершенно нового ее типа, когда нет лидеров, когда организации сетевые. Рассуждая о гражданском обществе, мы используем не только термин НКО, а понимаем, что оно в большей степени состоит не из организаций, а из людей — индивидов, индивидуальностей»,— говорит Колесников, подчеркивая, что мусорная проблема — одна из важнейших социальных, техногенных, политических проблем, порождающих «массовое пробуждение гражданского сознания». Новый президент Словакии Зузана Чапутова была когда-то адвокатом людей, которые боролись против мусорной свалки, победила в этой борьбе, а потом стала главой государства, напоминает эксперт: «Конечно, не очень наш случай, но серьезный пример того, как в современном обществе бывает».

Для российской власти начать вести разговор с гражданским обществом все еще означает потерю ее собственного достоинства и чести. В освобождении Ивана Голунова, по мнению Андрея Колесникова, ключевую роль сыграло не гражданское давление, а «подковерный диалог» с властью авторитетных для нее людей из оппозиции: «Власть ничего не делает под давлением общества».

Мы со всех сторон видим запрос на общественный диалог, говорит Григорий Юдин. В своих избирательных кампаниях в Мосгордуму кандидаты от власти опираются именно на этот запрос. Например, рассказывает Юдин, кандидат Роман Бабаян пишет на своих листовках: «Власти нас не слушают, и нам срочно необходим общественный диалог, какой должна быть Москва». «Понятно, что никакого диалога не будет, но то, что пиарщики понимают: есть запрос — это показательная история»,— отмечает эксперт.

Как начать диалог и по каким правилам его вести? Вопрос восходит к фигуре Иммануила Канта. Его идея заключалась в следующем: власти разрешают общественную дискуссию, а граждане обязуются соблюдать существующие правила, но имеют возможность принимать в ходе открытого диалога решение об их исправлении; важно, что пока нет консенсуса, никто не настаивает на смене правил. «Все хорошо с этой моделью, одна проблема: она не работает»,— говорит Григорий Юдин.

Почему? Во-первых, она не работала никогда: идея о том, что каждый может публично высказываться, не имела ничего общего с реальностью конца XVIII века, когда жил Кант. Не была модель и такой мирной, как ее пытался представить философ; тенденция на эмансипацию публичного разговора от решения единоличного суверена работала как модель революционная. Во-вторых, публичная сфера всегда исключала из себя тех, кто недостаточно компетентен, неспособен говорить на требуемом языке. В современной политике это приводит к господству технократизма и тотальной деполитизации, отсекая от политической дискуссии 90% людей. При этом протестующие сами не готовы осознать политический характер собственных притязаний в условиях, когда политическая направленность очевидна. «И раз за разом их удается легко обезоружить. Как вести политический диалог с человеком, который говорит, что он не про политику?» — поясняет Григорий Юдин. По его словам, «никто не заставляет нас любить нынешних правителей России», но есть сознательная деполитизация: это дело «грязное, корыстное, и поэтому иметь никакого отношения к этому не нужно». Юдин не согласен с Колесниковым в том, что решающую роль в деле Голунова сыграло не общественное давление. «Эти люди [из власти], конечно, хотят, чтобы гражданское общество в России предполагало, что [уступки] были сделаны вовсе не потому, что оно куда-то там вышло — это часть стратегии по деполитизации. На эту удочку важно не ловиться»,— объяснил эксперт.

Значит ли это, что надежду на взаимопонимание и рациональную публичную сферу надо оставить? Как минимум не совсем, полагает Юдин: «Рациональная публичная сфера не возникнет сама собой, необходимо принуждение к диалогу». А диалог ведут только с тем, за кем стоит достаточная сила. В текущем кейсе с грядущими выборами в Мосгордуму мэрия, внедрив запретительный барьер в виде сбора подписей, «оказала себе дурную услугу», считает эксперт: «Если бы они сказали: приведите 15 человек, можно было бы этих людей спокойно развернуть и сказать: кто вы такие? Теперь за каждым из этих людей — несколько тысяч подписей, собранных в очень тяжелых условиях. Это сила». И, наконец, ничего не получится без реабилитации «публичной политики, со всей ее рациональностью, со всем ее популизмом, со всей ее неприглядностью, со всей ее иррациональностью». «Только так можно вернуть в политическое участие массы, которые чувствуют себя изолированными. И только так есть шанс заставить себя слушать и начать разговор о нашем общем будущем», — заключил Григорий Юдин.

«Публичное пространство в России превратилось в набор расширенных приватных пространств» Максим Горюнов и Александр Шмелев: Öffentlichkeit: я и другой

У Советского Союза была мощная армия, мощная пропаганда, способная «промыть человеку голову, не оставив там ничего лишнего», но «тем не менее государство развалилась, и на его месте появилось 15 новых стран», говорит Максим Горюнов. Открытая дискуссия в России рано или поздно приведет к тому, что и Россия исчезнет, полагает он: «На этом пространстве появится россыпь государств с общественными отношениями, о которых мы не имеем представления».

Россия — не мононациональная страна, как Финляндия, в нее входят национальные республики, в том числе Крым с крымскими татарами. У республик есть свои конституции, в некоторых работают «вполне вменяемые академии наук». Причем даже «утрата национального языка, как показывает европейская практика, не означает» отказа от притязаний на самоопределение. «У всех есть свой список претензий к Москве — начиная от экономических и заканчивая историческими, — говорит Максим Горюнов. — Если вы откроете татарские медиа, увидите, что они очень красиво дразнят Москву. В Казани есть Кремль. И казанские журналисты, когда хотят подколоть московских коллег, говорят: “в казанском Кремле нам уточнили, что мнение московского Кремля…”».

Публичная дискуссия в России блокируется или сводится к разговору «о табуретках в парках», но это «единственный способ удержать Россию в ее нынешнем состоянии», полагает Горюнов.

Когда в течение двадцати лет у власти «Единая Россия», альтернативой ей является неединая Россия, продолжил Александр Шмелев: «Но мне все-таки кажется, что это не такой сильный аргумент, чтобы ставить заслон публичной дискуссии». По его словам, чем больше публичное пространство и пространство для общественной дискуссии уменьшается, тем больше накапливается претензий к федеральному центру», но едва ли эти претензии всегда носят национальный характер. «У меня как у москвича, например, есть свои претензии к Москве как федеральному центру»,— возразил Шмелев.

Главный враг публичного пространства — тоталитарное государство, подчеркнул Шмелев. Однако не только оно. Не меньшим врагом является увлечение манипулятивными технологиями, «пиаром». Для примера можно посмотреть, как происходило сворачивание публичного пространства в постсоветской России в трех сферах. Во-первых, в политике произошел переход от конкурентных выборов к политтехнологиям. «В 1989-1990 годах еще никто не понимал, что такое избирательные технологии. Выборы в Верховный совет были максимально приближены к понятиюres publica — «общему делу»: кандидаты писали на бумажке, за что они выступают, распространяли в виде листовок, а избиратели на своего рода «агоре» принимали решение, за кого будут голосовать»,— рассказывает Александр Шмелев. Но уже в 1993-1995 годах на выборах стали появляться пиар-технологии, и в итоге процесс свелся к тому, чтобы обеспечивать победу конкретному человеку. Во-вторых, манипулятивными технологиями были убиты независимые средства массовой информации. Рубежным стал 1996 год со знаменитой президентской кампанией, а битва за «Связьинвест» 1997 года закрепила результат. И, наконец, в-третьих, интернет. «Я хорошо помню, какие были дискуссии в интернете в первой половине 2000-х годов: в ЖЖ можно было опубликовать свое мнение и дальше в течение месяца вести подробную взаимоуважительную дискуссию со всеми желающими»,— вспоминает Шмелев. Но вскоре блогерам стали предлагать публиковать заказные посты, затем появились тролли и боты, отправляющие определенный набор реплик всем тем, кто им не нравится, далее — как реакция на это — система «банов». В результате «публичное пространство стало схлопываться» и превратилось в «набор расширенных приватных пространств». Современная блогосфера стала тем, чем были советские кухни.

Что делать, как вернуть публичное пространство в наш дискурс? «Во время Майдана 2014 года мне встретился текст, написанный одним из моих друзей: “конечно, очень страшно и идти не хочется, но я не могу не пойти”. И дальше он начинал это обосновывать ссылками на произведения Майн Рида и Джека Лондона… Из Москвы это казалось детско-юношеской наивностью и романтичностью, но этот недолгий всплеск, который произошел в Украине, позволил там достаточно многое изменить», — говорит Шмелев. Для публичного пространства необязательно и даже не нужно соответствовать принципу «сперва думай, а потом говори» — тут часто слово опережает мысль. «Но по-другому публичное пространство не работает»,— полагает эксперт.

Юрген Хабермас связывал публичность прежде всего с высказыванием, Ханна Арендт — с поступком, действием. «Я не вижу принципиальной разницы, ведь и высказывание является действием, а поступок — видом высказывания в публичном пространстве,— рассуждает Александр Шмелев. — Вокруг каждого яркого действия возникает собственное публичное пространство. Выходит человек с плакатом — вокруг него начинают собираться такие же люди, и ситуация начинает меняться». По его словам, «это вечная борьба: каток едет и закатывает все в асфальт — через этот асфальт спустя какое-то время неожиданно пробивается трава, следующий каток и эту траву закатывает в асфальт — трава пробивается где-то в другом месте». «На мой взгляд, это единственный способ реконструкции публичного пространства в нашем возлюбленном отечестве, — говорит Шмелев. — Поэтому напоследок могу призвать вас всех: действуйте».

Записала Наталья Корченкова

Что еще почитать:

Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции. — М.: 1909.

Алданов М. Сперанский и декабристы. — 1925.

Манифест С. П. Трубецкого

Гордин Я. Мятеж реформаторов. 14 декабря 1825 года. — Л.: «Лениздат», 1989.

Коткин С. Предотвращенный Армагеддон. — М.: «Новое литературное обозрение», 2018.

Хабермас Ю. Структурное изменение публичной сферы: Исследования относительно категории буржуазного общества. — М.: «Весь мир», 2016.

Арендт Х. Vita activa, или о деятельной жизни — М.: «Ad Marginem», 2017

Смотреть видеозаписи семинара



Подробнее
12345...34
Путь : Главная / Новости
107031 Россия, Москва,
  ул. Петровка, дом 17, стр. 1
Рейтинг@Mail.ru