Обществу граждан - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : Главная / Новости  
12345...25
"Лена + Юра = Школа". Книга Андрея Колесникова к 25-летию Школыдата: 19 июня 2017    автор: Редакция сайта editor

В этом году мы отмечаем 25-летие самого масштабного гражданского просветительского проекта современной России. С чего на излете советской власти начинался разговор о достоинстве человека и верховенстве права? Кто стоял у истоков этого разговора?

Мы начинаем публиковать главы из книги Андрея Колесникова «Лена + Юра = Школа».

Фрагменты рукописи будут размещатьcя на нашем сайте раз в 2 недели. Сегодня у читателя есть возможность познакомиться с главными героями (а у героев – друг с другом) и включиться в разговор о гражданском просвещении.

Мы надеемся, что к концу года книга выйдет в свет. Сейчас рукопись в издательстве. Мы очень трепетно отбираем фотографии, разрабатываем дизайн обложки и согласовываем типографский шрифт. В итоге издание книги обойдётся примерно в 300 тысяч рублей (1 500 экземпляров + работы по вёрстке, дизайну, корректуре). Этой суммы у Школы нет, но мы верим, что найдется много небезразличных, готовых поддержать издание книги о просвещении.

Если вы хотите поучаствовать в общем деле – вот ссылка, где мы принимаем пожертвования. Это будет лучший подарок к 25-летию Школы!

*****

Однажды в Доме дружбы Юрий Сенокосов увидел девушку, всю в зеленом, которая сидела за зеленым же столом и вела «круглый стол» уже известных в то время молодых людей. Среди них были Фазиль Искандер, Олег Чухонцев, Андрей Миронов, Марк Захаров, Юрий Зерчанинов. По словам Ю. П., он оказался там почти случайно, но девушка ему запомнилась – это и была Лена.

Две линии людей-ключей, которым предстояло стать свидетелями на свадьбе Юры и Лены, сошлись, когда Добровольская впервые увидела Мамардашвили. Она переводила выступления итальянских гостей на конференции в Малом зале Центрального дома литераторов. Это был 1971 год. Делегацию из Италии возглавлял Умберто Эко, речь шла о структурализме, Добровольская едва находила адекватные термины для перевода. И тут ей на помощь пришел незнакомый лысый человек в очках, с лицом крупной лепки. Так произошло знакомство с Мерабом.

Юлия Абрамовна, покровительствовавшая Лене, решилась попросить о публикации Мамардашвили – не где-нибудь, а в «Вопросах философии». Пойти в журнал со статьей подруги Добровольская, однако, не могла – муж приревновал ее к Мерабу.

…...

Лена позвонила Мерабу в назначенное время. Он коротко сказал: «Прочитал. Приезжайте». Пришлось ехать. «Я приглашу редактора, который будет вести эту статью», – сказал Мамардашвили. Рукопись забрал читать Юрий Сенокосов. Лена помнила эту фамилию по пятому тому «Философской энциклопедии», по статье о структурализме.

С того момента началось общение Немировской с Мамардашвили и Сенокосовым. И тайное, точнее, не проговариваемое вслух, их соперничество за внимание Елены Михайловны.

Что объединяло девочку Лену из Ажурного дома в Москве и мальчика Юру из Чеченгородка на окраине Усть-Каменогорска? Скорее всего, страх перед войной, несправедливостью, насилием. Они вышли из шинели Сталина, точнее, уходили из нее. И изживание страха было свойством многих их сверстников; предметом рефлексии – о себе и стране, об устройстве государства и общества.

Судьба сводила их с лучшими из лучших, на их мировоззрение среди прочих повлияли самый значимый философ советской поры Мераб Мамардашвили и священник-экуменист отец Александр Мень.

Став свободными, Сенокосов и Немировская уже на излете советской власти начали учить свободе других, обретя свою миссию в гражданском просвещении. Сотни их учеников до сих пор впитывают в себя ценности гражданского общества и готовы строить его даже в условиях существования в авторитарном государстве.

А история Школы – это разговор о Лене и Юрии Петровиче, об их опыте взросления и свободной жизни при любом политическом режиме, о том, как эти люди любят друг друга, поддерживают друг друга, восхищаются друг другом. Об их поколении, одним из лучших продуктов которого стала Школа, живущая в книгах, идеях, выпускниках, экспертах, в свете лампы над круглым столом в гостиной дома Сенокосовых.

Однако не только опыт переживания насилия позволил этим двум людям прожить несколько исторических периодов русской истории, а любовь. Десятилетиями, попутно восхищаясь друг другом, они делали общее дело. Не только свое, а в буквальном смысле общее – res publica. И вовлекли в него сотни не последних людей в стране и мире, созидая гражданское общество.

Сначала на своей кухне на Кутузовском проспекте, в доме, смотрящем на громаду гостиницы «Украина» и запомнившемся нескольким поколениям советских людей никогда не исчезавшей очередью в магазин «Сантехника». Потом на семинарах основанной ими в 1992 году Московской школы политических исследований (МШПИ), послужившей образцом для создания таких школ под эгидой Совета Европы в других странах; после начала преследований «иностранных агентов» она была вынуждена продолжать свою деятельность как Школа гражданского просвещения. А когда атмосфера в стране поменялась совсем уж радикальным образом, дискуссии снова переместились за круглый стол старомодной гостиной квартиры Лены Немировской и Юрия Сенокосова. История гражданского общества сделала своего рода круг. Но не закончена.

У Немировской и Сенокосова нет четкого ответа, как так получилось: «Ну, как-то приходили люди…». Та самая гравитация: «Кто-то давал адреса и приезжали иностранцы».

Ничего себе иностранцы – Клод Лефор, выдающийся французский политический философ, ученик Мориса Мерло-Понти, известный своей полемикой с Жан-Полем Сартром и фундаментальной работой о Макиавелли; Франсуа Фюре, президент Фонда Сен-Симона, историк, автор книги «Постижение французской революции»; Пьер Розанваллон – будущий член Французской Академии Наук; Элен Каррер д´Анкосс – член Французской Академии наук.

«Откуда эта симпатия, естественность в общении, отсутствие барьеров с еще минуту назад незнакомыми людьми, которые сразу становились друзьями на годы вперед?» – рассуждает Сенокосов. «Не могу сейчас вспомнить, с чего, собственно, началась дружба, например, с Эрнестом Геллнером, который появился у нас и в результате прожил больше трех месяцев? Помню, как он по своей инициативе настучал тут, лежа на диване, на пишущей машинке текст для первого номера нашего журнала. Неделю жил Ральф Файнс – и с этого началась дружба, причем с языковым барьером, когда я с ним в основном объяснялся жестами и восклицаниями – ему наш адрес дала дочь бывшего английского посла в России Родрика Брейтвейта.

Внутри совместной своей биографии они прожили несколько жизней. Идеи, ценности, люди, встречавшиеся им, уникальны, их биографии или легендарны, как у философа Мераба Мамардашвили, или почти неправдоподобны, как у переводчицы с итальянского Юлии Добровольской; трагичны, как у писателя Владимира Кормера, и успешны, как у Отара Иоселиани. А Елена Михайловна и Юрий Петрович одинаково уверенно входят в Палату лордов Великобритании, где заседает их друг и эксперт Школы, биограф Джона Кейнса сэр Роберт Скидельский, невысокий, торопливо и бурно мыслящий вслух человек; приходят в гости в пригороде Стокгольма к бывшему исполнительному директору Нобелевского комитета Михаэлю Сульману, хлопочущему в это время на кухне и выставляющему на стол большую бутылку буровато-оранжевого аквавита.

Школа выросла из книг. В том числе, написанных теми же людьми, которые стали живыми идейными истоками просвещения по Сенокосову и Немировской. Конечно, из того массива книг, которыми всю жизнь занимался, которые пропагандировал и распространял Ю.П. – человек-издательство. Разумеется, из лекций Мамардашвили, романов и статей Кормера, проповедей и сочинений о. Александра. Вообще из всего того, что выработала интеллектуальная среда 1950-х-1980-х.

Что двигало Франсуа Мишленом, мировым производителем шин, который приехал – прилетел на своем самолете! – на одну ночь в Голицыно, чтобы выступить и пообщаться с молодыми людьми? Почему Доминик Моизи постоянно рекомендовал для МШПИ новых экспертов? Значит, ему было интересно... Какая сила приблизила к Школе посвятившую себя России испанскую журналистку, с 1984 года работающую здесь корреспондентом «El Pais» Пилар Бонет? Любовь к Лене и Юре, которые о ней говорят: «Она нам сестра. И даже больше». Почему поддерживают Школу предприниматель и бывший депутат Госдумы Сергей Петров или бывший министр финансов Михаил Задорнов? Лена и Ю.П. С большой теплотой и благодарностью относятся к Александру Волошину, который уже больше десяти лет возглавляет Совет директоров Школы. Почему лучшие европейские умы считали необходимым и приятным для себя составить круг экспертов Школы? И втянутые в этот круг – остались в нем?

«Все хотели, чтобы Россия была современной европейской страной», – говорит Немировская.

Возможно, это и есть главный успех Школы – хотели перенести дружеские разговоры и постижение действительности, свою среду с кухни на Кутузовском в более широкое пространство, найти способ продолжения свободной жизни в свободной среде – и получилось…

Альваро Хиль-Роблес тоже представитель совета Школы, только не директоров, а попечительского сидел в тюрьме. И посадил его туда (причем на Канарские острова), по его собственным словам, Мануэль Фрага Ирибарне, правая рука Франко, один из самых ярких политиков в окружении каудильо. Потом, при подписании в 1977 году Пактов Монклоа, Хиль-Роблес и Фрага подали друг другу руки. А спустя годы, несколько смущаясь, Лена сказала Альваро, что Фрага, тогда в четвертый раз избранный президентом регионального правительства Галисии (всего он провел на этом посту 15 лет, с 1990-го по 2005-й), мало того, что стал экспертом Школы, еще и пригласил ее слушателей в Сантьяго-де-Компостела.

Что же до Фраги, то бывший франкистский министр говорил Лене: «Франко сейчас на небесах, наверное, думает: «Что ты делаешь, Фрага?» А я гуляю по Голицыно!».

Так Голицыно если не примирило, то дало одну крышу двум выдающимся испанским политикам.

Эти люди и атмосфера, которую они создавали и создают, культурные коды и слова, которыми обменивались, наверное, уйдут под воду времени, как Атлантида. Но общество граждан – на кухне ли, на семинаре, в головах и делах – останется. И ценность гражданского просвещения тоже останется.

Впитав историю и людей, Сенокосов и Немировская вернули следующим поколениям свое понимание страны и изменили сотни людей вокруг себя – сколько смогли за четверть века существования Школы.

Просвещение, безусловно, свет. В том числе и человеческой личности. Каждый, кто общался с Леной и Юрием Петровичем, в терминах Бродского, «был залит светом». Но просвещение – это еще и груз. Если угодно – камень. Он падает в воду, а по воде идут круги. Которые, вроде бы исчезают со временем. А на самом деле – нет. Ничего в этой жизни не исчезает.

*****

Фотогалерея (при клике на каждую фотографию она открывается в большом размере):

*****

Слайдшоу:



Подробнее
Дань уважения. Тоби Гати о Збигневе Бжезинскомдата: 08 июня 2017    автор: Гати Тоби

Жизнь Збигнева Бжезинского – это пример того, какой вклад в политическую жизнь могут сделать граждане, а также пример достойнейшего ухода после сокрушительного поражения на выборах, – пишет эксперт «Валдай-клуба» Тоби Тристер Гати.

Об авторе: Тоби Т. Гати была знакома с Збигневом Бжезинским более сорока лет, начиная с ее аспирантуры в Колумбийском университете, где в течение нескольких лет она являлась его научным помощником. Она также принимала участие в серии семинаров, посвященных вопросам внешней политики, организованных Бжезинским в Институте внешней политики при Школе передовых международных исследований (Университет Джона Хопкинса, Вашингтон, округ Колумбия).

Один из самых выдающихся стратегических мыслителей периода холодной войны, Збигнев Бжезинский был тем, кого руководители СССР ненавидели особенно. К сожалению, многие россияне сохранили это чувство по сей день. Они не только ошибочно трактуют взгляды, которых придерживался Бжезинский во время холодной войны, но кажется, совершенно не в курсе того, что он писал и говорил с тех пор, как холодная война завершилась, в частности, о роли России в международной системе.

Несколько лет назад, выступая перед российской молодежью на семинаре в США, доктор Бжезинский, улыбаясь представился как «бывший знаменитый враг Советского Союза» и затем продолжил беседу о том, почему стабильность на Евразийском континенте невозможна пока три крупные державы не начнут сотрудничать. Он часто писал, что даже если бы Китай и Соединенные Штаты занимали лидирующее положение в области экономики и безопасности, роль России была бы чрезвычайно важной, «логичной и необходимой для всех». Он подчеркивал, что несмотря на непродолжительный пессимизм, в отношении России в долгосрочной перспективе настроен оптимистично. Во время последнего важного выступления, весной 2017 г. в Колумбийском университете, он вернулся к теме будущего, в котором будет возможно конструктивное сотрудничество с Москвой.

Конвульсивные перемены, влияющие на Ближний Восток и другие регионы, доктор Бжезинский назвал «глобальным политическим пробуждением», которое разрушительно для существующих режимов и укоренившихся элит, но по сути запоздавшее. Он был обеспокоен ростом насильственного экстремизма и радикализации, понимая, что это проблема не только Ближнего Востока, но и других территорий, например, Центральной Азии. Однако, американский призыв «к войне с терроризмом» для него не имел смысла. Он полагал, что это тактика, но не стратегия. Она не проясняет политических целей и, вероятно, способна привести к бесконечной войне, к союзам, не поддерживающим американские интересы, а также к отчуждению огромного числа мусульман, у которых должны быть причины объединиться с нами, а не против нас.

На Ближнем Востоке (и других территориях, включая Россию) любой лидер мог, используя националистические или популистские лозунги привлекать население в поддержку иностранных авантюр, но даже самый влиятельный лидер в силах лишь замедлить, а не изменить направление политического участия образованного и растущего среднего класса. Бжезинский считал такую политику тупиковой, а о российской специфике еще десять лет назад писал: «долгосрочные тенденции просто не соответствуют ностальгическим мечтам кремлевского правителя». От также предостерегал против политики Соединенных Штатов, которую представлял как «неосторожного раздражителя» в российско-американских отношениях, так как знал, что Россия всегда с относилась к ней подозрением.

В последние годы он был озабочен тем, как Соединенные Штаты должны использовать свою мощь, чтобы благоразумно и мудро ответить на новые глобальные вызовы в мире, в котором глобальная гегемония больше невозможна, и предупреждал, что Америка «хоть и имеет преимущества, но не всесильна». Бжезинский считал, что Соединенные Штаты порой совершали колоссальные ошибки и был с самого начала войны в Ираке ее противником, говоря о «деградации морального статуса Америки» в мире. Он не одобрял пытки и политические репрессии как способ достижения американских интересов (войну в Ираке называл «прискорбной войной» и ставил ее в один ряд с войной России в Чечне). Несмотря на то, что многие члены его Демократической партии возражали, Бжезинский поддержал соглашение президента Обамы по ядерной программе Ирана, потому что возможности, которые оно дает, позволяют Ирану вернуться в международное сообщество. Последние статьи Бжезинского были критическими в отношении американской внешней политики, и будь он жив, нет сомнения, что он продолжил бы выступать против применения военной силы в ходе любого кризиса.

Чтение любой книги или статьи Бжезинского – это погружение в сложный мир стратегических дилемм и трудного выбора. Он знал об ужасах войны не по рассказам (гибель людей во время Второй мировой войны – часть его детства). И хорошо понимал, как далеко

Соединенные Штаты зашли в конфликте с Советским Союзом во время холодной войны, когда его – в то время советника президента Картера по национальной безопасности – однажды разбудили среди ночи и в течение двух минут он должен был решить, насколько достоверно сообщение о том, что Советский Союз запустил ракеты против США. А еще через четыре минуты – разбудить президента и предложить варианты ответных мер.

Воспринимать Збигнева Бжезинского как сторонника старого миропорядка или как «врага России», значит, не понимать каким он видел мир, и что нужно делать Америке в процессе формирования этого мира. Когда на уже упомянутом семинаре российские участники спросили, существует ли заговор против России, он ответил: «В современном мире невозможно хранить секреты. А если бы мы замышляли что-то против России, об этом писали бы все газеты». Позже, он был обеспокоен растущей угрозой кибер-войны, написав, что США «должны удостовериться, что противник, которого трудно идентифицировать, не сможет добраться до слабых мест в системе защиты. Озадачивает, что Америка, кажется такой уязвимой и настолько неосведомленной в отношении всего, что касается иностранных хакерских атак на ее данные».

События, происходящие сегодня, подтверждают правоту Бжезинского как по поводу уязвимости кибер-систем, так и по поводу влиятельной роли свободной прессы, распространяющей важную информацию.

Лично меня приводит отчасти в замешательство тот факт, что о Збигневе Бжезинском написано мало книг и статей, в отличие от Генри Киссинджера, хотя их всегда сравнивали и иногда считали соперниками. В некоторых кругах принято хвалить «Realpolitik» Киссинджера и принижать тех, кто настаивает на включении в сферу внешней политики таких якобы назойливых понятий, как права человека, гражданское общество, верховенство права, преследования меньшинств и женщин.

Бжезинский такую дихотомию отвергал, тут полезно вспомнить одну из самых знаменитых его книг «Власть и принцип» (мемуары Советника по национальной безопасности), изданную в 1983 году. Бжезинский знал и высоко ценил тот факт, что в 1931-1935 гг. его отец, являясь генеральным консулом Польши в Лейпциге, оформлял паспорта польским и немецким евреям, чтобы они смогли покинуть нацистскую Германию. И очень гордился, что позднее отец получил признательность израильского правительства. В своей жизни доктор Бжезинский неоднократно видел, что в результате крупных компромиссов малые государства остаются беззащитными перед сильными соседями, наблюдал, что меньшинства преследуются правительствами их собственных стран и полагал, что со временем последствия таких компромиссов станут неприемлемыми для американского народа. В последних публичных выступлениях он повторял, что отвергает американскую внешнюю политику, основанную на чувстве мести и запугивании, на непомерном восхвалении или восхищении сильными автократическими правителями, а не на сотрудничестве с демократическими союзниками.

Я знала Збигнева Бжезинского как студентка, как его научный помощник, как коллега, а вместе с моим мужем Чарльзом и как друг. Работа с ним в аспирантуре – лучшая подготовка к вступлению в политическую жизнь. Он научил меня ясно мыслить, верить в то, что я говорю, не заискивать, пытаясь угадать, что он хочет услышать, и выражать главное меньше, чем за десять минут, отведенных на любую встречу с ним. Его похвала была редкой, но от этого более ценной.

Его жизнь – пример того, какой вклад в политическую жизнь могут сделать граждане, а также пример достойнейшего ухода после сокрушительного поражения на выборах. В ней не было места ни личным, ни политическим скандалам. Он верил в совместные действия двух политических партий и в Америку.

Ему не были близки лозунги, фальшивые призывы к патриотизму, слепая вера в здравый смысл национальных лидеров. Величайшим грехом он считал самообман. И на это, по-моему, стоило бы обратить внимание сегодняшним лидерам.

Перевод с английского Юлии Тарковской.



Подробнее
Обсуждение книги Гарольда Бермана "Вера и закон". Отзывы участников дата: 02 июня 2017    автор: Счастливцева Юлия Анатольевна

В апреле 2017 года в рамках проекта "Круг чтения" прошло обсуждение книги Г.Дж. Бермана «Вера и закон. Примирение права и религии».

Отзыв участника дискуссии Юлии Счастливцевой:

Не буду пересказывать нашу дискуссию по книге Бермана – она получилась шире содержания текста, с выходом на проблему взаимодействия исламского мира и исламского права с международными правовыми стандартами. И можно было идти еще дальше, потому что книга «Вера и закон» не о праве на свободу совести и вероисповедания, даже не о конкуренции права и религии, науки и религии, хотя все эти вопросы в ней так или иначе затронуты, но об их общей миссии.

Фарисейство

По Берману, западная правовая традиция переживает кризис, который сегодня усугубляется необходимостью конкурировать с незападными цивилизациями. Запад и созданное им международное право неспособны разрешать острые конфликты ХХI века и поддерживать порядок в мире. На примере Америки автор размышляет о том, почему право «усыхает» и становится неэффективным. Потому, говорит Берман, что в какой-то момент закон стал всего лишь конструкцией, механизмом, совокупностью норм и правил, а религия – всего лишь частным делом, ритуалом, связанным со сверхъестественными материями. Формализованное право («фарисейство») не обладает сакральностью и не вызывает у людей доверия, потому – неэффективно. То же, безусловно, можно сказать и о религиозных институтах.

Западная христианская традиция воплощена в светских конституционных законах и вошла неотъемлемой частью в Конвенцию по правам человека. «Помимо Библии и независимо от нее, Бог вложил в совесть каждого человека определенные нравственные чувства, которые фактически соответствуют принципам, явленным верующему в Десяти заповедях», – напоминает Берман. В отрыве от ценностей, этики и справедливости правовые конструкции не работают. Для иллюстрации юридического «фарисейства», чистой технологии, автор приводит высказывание одного американского правоведа: «Я ненавижу справедливость, то есть я знаю, что, если человек начинает об этом говорить, он так или иначе увиливает от юридического мышления».

Интегрированная юриспруденция

Понятно, что, говоря о примирении права и религии, Берман не подразумевает веры в сверхъестественное и все такое. Религия в его понимании есть синоним любви и справедливости. «Любви необходим закон для придания ей структуры, закону необходима любовь для придания ему направления и мотивации», – пишет Берман. Сегодняшняя задача христианства, по его мысли, – вернуть в правовую систему высший смысл, справедливость, понятность: «Люди должны чувствовать, что это их право, иначе они перестанут его уважать. Но это чувство может пробудиться только тогда, когда право, опираясь на свои ритуалы и традиции, на свой авторитет, будет свидетельствовать о причастности граждан к высшей цели, к идее сакрального».

В главе «Интегрированная юриспруденция: политика, мораль, история» Берман подробно рассказывает, как юридическая Америка потеряла Бога (или, в контексте книги, веру в справедливость и авторитет права) и что из этого получилось: «Вопрос о превосходстве приобрел остроту только в XVIII и XIX веках, когда философия права на Западе впервые отделилась от богословия. До этого времени считалось, что в конечном счете автором закона является Бог… С приходом эпохи Просвещения западные философы права стали искать новый высший авторитет. Кто-то находил этот авторитет в политике, кто-то в морали, кто-то – в истории. Позитивисты говорят, что высший источник права – это воля законотворца, а его высшая санкция – это политическое принуждение: они обожествляют государство. «Естественники» говорят, что высший источник права – это разум и совесть, а его высшая санкция – это моральное осуждение: они обожествляют сознание. «Истористы» говорят, что высший источник права – это национальный характер, исторически развивающиеся традиции народа (в США это иногда называют неписаной конституцией), и его высшая санкция – это принятие или неприятие народом: они обожествляют народ, нацию». Все три концепции сосуществуют и конфликтуют в национальных системах.

Сам Берман выступает за некий баланс, «интегрированную юриспруденцию» в правоприменении, приводя в качестве примера работу американских судов. Всякий раз, разбирая дело, судья не пытается найти истину, а экспериментирует с решением конкретной проблемы. «Право всего лишь эксперимент, а судебное решение не более чем интуиция», – приводит Берман слова коллеги из Нью-Йоркского университета. Поэтому судейский активизм уместен и необходим – при условии, что общество суду доверяет. Автор вспоминает о судейском активизме в Америке 1930-х годов, когда судьи принимали решения, исходя из своего внутреннего понимания справедливости и верховенства права, противостоя варварским традициям.

Русская церковь

Применим ли такой подход к России? Один из участников обсуждения книги на «Круге чтения» заметил, что, современная российская конституция, в отличие от американской, составлялась людьми светскими и не с религиозных позиций, а с гуманистических. Но разве это о разном?

России и роли РПЦ в становлении российской демократии Берман отвел целую главу – «Христианство и демократия в современной России». Автор пишет о смене в России начала 90-х религиозных парадигм – атеистической и христианской. Атеизм как религия, или антирелигия, привел к острому дефициту ценностей в советском обществе. При этом русская церковь за время изгнания «очистилась и укрепилась», оставшись лишь с литургией и таинством. Выступая по этой теме на международной конференции в 1991 году, Берман именно на РПЦ возлагал надежды, связанные с демократизацией России: «Вы спросите, причем тут демократия? Я отвечу вместе с Достоевским: «Мир спасет красота». <…> Атеизм проиграл еще и потому, что он лишил русского человека духовной красоты и силы, того ощущения иномирности и личного спасения, к которому он стремится».

Берман был убежден, что «главная надежда на подлинно конституционное правление в бывших республиках СССР – это происходящее возрождение христианства». Потому что религиозное сознание подразумевает терпимость и примирение различий, взаимное доверие людей, трудолюбие и ответственность – то есть общество, внутренне готовое к конституционному правлению.

Такое общество, такое право и такую религию Берман называет верховенством закона «с Богом в центре».

Отзыв участника дискуссии Павла Меньшуткина:

Давая ответ Солженицыну, который в своей речи в 1978 году обвинил западное общество в поисках счастья в материальных благах, во впадении в «законничество», и в том, что в США «право считают моральной ценностью, чего оно отнюдь не заслуживает», Берман обращает внимание на ряд его ошибок, которые заключается в следующем.

Он отмечает, что в традиционном русском православии «закон резко противопоставлен благодати, вере и любви..., считается бездушным, безличным, формальным, рассудочным; он связан только с виной и наказанием». И, видимо, это российское понимание, этот разрыв, автоматически многими русскими авторами переносится на западную правовую систему. «Говоря о законе и праве, Солженицын всегда имеет в виду только букву закона, которая убивает, а не его дух, который животворит». Берман отмечает, что до самого конца XIX века эти ценности служили в России причиной неприязни не только к судебным разбирательствам, но и к любым правовым отношениям. Почему же получилось так, что на Западе этого разрыва между религией, моралью и правом не произошло?

Западная христианская церковь после развала Западной Римской Империи в V веке жила в совершенно других условиях по сравнению с Восточной, так как ей приходилось лавировать между многочисленными властными центрами, что привело к тому, что она, по сути, сама стала государством, обладающим огромным влиянием и имуществом.

В 1075 году началась так называемая Папская (григорианская) революция, в результате которой власть Римско-католической церкви усилилась еще в большей степени, так как Папы получили право назначать сами епископов по всей Европе. Борьба за власть подтолкнула церковь к тому, чтобы найти свод римских законов, Дигесты Юстиниана, для того, чтобы найти в них дополнительные обоснования превосходства над властью светской. Когда в конце XI века они были найдены, для их изучения был создан первый университет в Болонье, который стал единой школой для подготовки юристов Европы. Церковные юристы – схоласты на основе Дигесты заново переосмыслили существующее средневековое право и из этой титанической работы выросло сначала церковное, а потом и светское право, которое во многом создавалось по аналогии с церковным.

Поэтому не случайно Берман обращает внимание на то, что именно римско-католическая церковь стала первым современным государством и именно Папа Иннокентий IV в 1245 году впервые сформулировал понятие «юридического лица».

Усиление власти Церкви привело к ослаблению власти сеньоров, и сложилась ситуация, когда одновременно действовала юрисдикция нескольких судов: церковного и гражданского (королевского, феодального, манориального, городского и торгового). Таким образом, у обычного человека появилась возможность выбора юрисдикции и постепенно сформировалась понятие личных прав. До этого «…римское право признало субъективные обязанности (обязательства), но не признавало объективных прав. То же самое… относится и к греческому, и еврейскому праву». Таким образом произошел сдвиг от коммунитарной концепции в определении справедливости, которая превалировала до XI века, к индивидуалистической. Так в Европе сформировался феномен гражданина, жителя города, обладающего правами. Ничего подобного не наблюдалось в арабских и азиатских городах.

Римско-католическая церковь настаивала на том, что «реформирование и исправление светского общественного устройства должно осуществляться путем постоянного прогрессивного развития правовых институтов и периодического пересмотра законов во имя преодоления сил беспорядка и несправедливости». Возможно, что именно этот подход позднее сыграл злую шутку и с самой Католической церковью, когда в XIV веке началась протестантская революция и «Лютер… объявил об упразднении церковной юрисдикции» и передал всю юрисдикцию в руки христианских князей. В результате, теория «двух мечей» - светского и церковного - была заменена теорией «двух царств»: царства Божьего, к которому относится церковь, и царства земного.

Примирить эти царства благодати и греха, по мысли Лютера, должна была доктрина о «применении закона», который рассматривался протестантами в трех значениях: теологическом, светском и педагогическом. И Берман обращает внимание на то, что свои правовые системы протестанты строили на последних шести из десяти библейских заповедей.

При таком подходе к праву вырабатывался двойной взгляд, например, на те же договорные обязательства. Контрагент по договору нес не только юридическую ответственность перед второй стороной, но и перед Богом. Понятно, что в таком сообществе устойчивость гражданского оборота была намного выше, а это не могло не влиять на развитие экономики в целом.

Немалую роль в закреплении союза права и религии сыграл возникший в начале XIV века в Англии Канцлерский суд, судивший «по совести», по справедливости, и ставший средством защиты от власти сильных мира сего.

Это понимание было перенесено и на Конституцию США ее авторами. Но Берман обращает внимание на то, что сегодня связь религии и права в США во многом утеряна и это может привести к потере смысла. Диалектическая связь, по Берману, между правом и религией состоит в том, что право борется с анархией в обществе повседневно, а религия придает этому процессу смысл, заглядывая в будущее. Утеря ценностей и принципов приведет к хаосу.

Сегодня мир по факту уже стал единым. Без понимания общих ценностей нельзя будет построить всемирную правовую систему, которая может базироваться только на интегрированной юриспруденции, учитывающей и естественно-правовой подход, и исторический, и позитивизм.

И не случайно большая часть дискуссии в рамках инициативы «круг чтения» была посвящена возможностям примирения Ислама и светского права, потому что построение единого правового пространства без него также невозможно.

Заканчивая свой ответ Солженицыну, Берман написал следующее: «И Восток, и Запад претерпели неимоверные страдания от этого дуализма, от раскола ценностей на вечное и временное, на благодать и закон, дух и материю, страсть и разум, стихийное и плановое, священное и справедливое. Сейчас мы понимаем, что нападать на один ряд ценностей во имя другого — значит ставить под угрозу целостность как личности, так и общества. Нужно не отвергать позитивные ценности Востока или Запада, а заново их объединять. Более того, не только Восток и Запад в привычном смысле этих обозначений, но и все культуры мира должны черпать не только из своих традиций, если человечество хочет взойти на ту ступень, к которой призывает нас Солженицын».



Подробнее
Поздравляем постоянных участников программ Школы Ирину Бороган, Ирину Костерину и Андрея Солдатова, награжденных премией "Либеральная миссия"-2017дата: 02 июня 2017    автор: Солдатов Андрей

В московском театре «Школа современной пьесы» вручили награды победителям публицистической премии «Либеральная Миссия» 2017 года.

В номинации «Аналитика» лауреатами стали постоянные эксперты Школы Ирина Бороган и Андрей Солдатов с книгой «Битва за Рунет: Как власть манипулирует информацией и следит за каждым из нас». В номинации «Публицистика» победила постоянная участница программ Школы Ирина Костерина за серию публикаций «Гендер для чайников» на сайте Colta.ru. Победители получили по 250 тысяч рублей.

Коллектив Школы гражданского просвещения искренне поздравляет двух Ирин и Андрея!

P.S. Премия «Либеральная Миссия» была учреждена фондом «Либеральная Миссия» в 2016 году как продолжение премии "Политпросвет".



Подробнее
12345...25
Путь : Главная / Новости
107031 Россия, Москва,
  ул. Петровка, дом 17, стр. 1
Рейтинг@Mail.ru