Обществу граждан - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : Главная / Новости  
1...34567...23
Квентин Пил: В поисках правды в трудные времена. Текстовая расшифровкадата: 04 августа 2016    автор: Пил Квентин

Выступление постоянного эксперта Школы, старшего научного сотрудника программы Меркатор британского аналитического агентства Chatham House Квентина Пила (Великобритания). Стенограмма выступления расшифрована постоянным участником программ Школы Ириной Мордасовой (Новгородская область).

Я поделюсь с вами мыслями такого уже античного журналиста, просто динозавра этой профессии. Я пошел работать в 1975-м году в Financial Times, а стал журналистом за пять лет до этого. Я учился своей профессии в провинции, в Ньюкасл-апон-Тайн — это судостроительный район, шахтерский. И там я понял, что журналистика, в первую очередь, это про людей и для людей. Она должна быть о том, что интересует людей. Это очень хорошее правило, кстати. Даже если все кажется очень мрачным, помните, что журналистика — это про людей.

За эти годы я столкнулся с удивительной трансформацией технологий. Как журналист я начинал работать на пишущей машинке. И вот, от нее я перешел сначала на телефакс, потом на телекс, потом на факс, потом на эти ранние компьютеры, которые мы называли Тэнди, а потом, когда я снова вернулся в Москву в 1988-м году, я опять начал работать на телексе. Почему? Потому что наши друзья из КГБ отказывались передавать компьютерные сигналы из Москвы. Нужно было, чтобы они исходили по телексу, чтобы их можно было читать. В итоге что мы делали? Мы писали телекс и направляли его в Хельсинки, а там они телекс-соообщения переводили в компьютерные сообщения. Чудеса тех славных дней бывшего Советского Союза поразительны!

Тогда мир двигался куда как медленнее, но это был более вдумчивый мир. Оставалось время подумать, что ты делаешь. Конкуренция, наверное, была не столь яростной. И первое, что я хотел бы сказать вам: появление интернета, на мой взгляд, настолько же великая революция, как изобретение печатного станка и типографии в 15 веке. Это в действительности абсолютно освобождающая технология. Также это удивительная технология, которая подрывает какие-то основы.

Вспомните, что сделал печатный станок? Он, по сути, подорвал монополию власти церкви, что привело к расколу римско-католической церкви. Просто потому что все люди смогли читать на своем языке Библию. Мартин Лютер сел и перевел Библию на немецкий язык за поразительно короткий срок, за три месяца. И таким образом стал основателем немецкого литературного языка. После этого была 30-летняя разорительная война, которая опустошила всю центральную Европу. (К слову тогда погибло две трети населения нынешней Германии). Это было поразительное возмущение.

Возможно, нынешняя интернет-революция окажется столь же яркой. Будем только молиться, чтобы еще одной 30-летней войны не было. Хотя то, что происходит на Ближнем Востоке, возможно, говорит и о 30-летней войне... Потому что интернет, точно так же, как и печатный станок, позволил простым людям получить доступ к огромному массиву информации, о котором они даже и мечтать не могли. Но также это, безусловно, имеет крайне деструктивный характер. И мы как журналисты, должны помнить об этой дихотомии. Потому что сейчас мы настолько завалены информацией, что просто утопаем в ней, и старые традиционные средства массовой информации, будь то газеты, радио или телевидение, постепенно уступают место интернету.

Я вчера был на встрече в Чатэм Хаусе с Карлом Бильдтом, и мы обсуждали, откуда люди теперь узнают новости. Каждый день телевидение теряет свою власть. Газеты тоже становятся слабее. Все мои дети и внуки смотрят новости только по интернету. Это означает, что мы, традиционные средства массовой информации, больше не контролируем информацию. Теперь кто угодно может ее контролировать. И не только контролировать. Компьютерные технологии, которые у нас есть, как вы прекрасно знаете, дают людям возможность фальсифицировать информацию, изобретать картинки того, что никогда не происходило.

Выстраивание и укрепление доверия становится гораздо сложнее, если люди не понимают — демонстрируемая им картинка настоящая или поддельная? Как работает машина пропаганды, которую построил Владимир Путин? Она основана на том, что всегда может просто начать задавать вопросы: «А что, это правда, то, что вы говорите?». Понимаете? Это не геббельсовская, конечно, пропаганда, это куда как более отточенная, опасная форма пропаганды. И наша битва состоит в том, чтобы доносить до людей правильную, объективную, истинную информацию. Но наша задача с каждым днем становится все сложнее и сложнее. Мои дети — а я завел их более, чем, наверное, следовало, у меня пятеро детей — откуда они берут всю информацию? Из интернета. Мой младший сын просто там сидит днями и ночами, ему нравится в интернете. Но как он проводит грань между вымыслом и фактом?

Наверное, наиболее успешная коммерческая газета во всей Великобритании сегодня — это Daily Mail. И Daily Mail прекрасно привлекает свою читательскую аудиторию фотографиями пингвинов или таких мягких мишек пушистых. Но тем нее менее у них есть своя повестка дня, которая против Европы, против иммигрантов. И вот эта смесь развлечения, всего такого пушистого, и пропаганды очень пугает. Как мы можем получать объективную информацию? И как ее увидеть?

Что меня беспокоит в отношении интернета — я здесь, конечно, как динозавр с каждым словом буду казаться вам древнее и древнее, — это то, что можно назвать «блогификацией новости». Блог — это, конечно, замечательное изобретение. Но по определению блог — это всего лишь утверждение, одно мнение. Однако сейчас зачастую и факты, и личное мнение вместе сливаются в одной статье, в одном посте, в одном разговоре. И разница между фактом и анализом, с одной стороны, и мнением и комментарием, с другой стороны, начинает быть все менее и менее ясной.

Как говорила Лена, когда она меня представляла, я большую часть свой жизни провел в качестве иностранного корреспондента. Мне хотелось путешествовать по всему миру, я работал и в Африке, и в Брюсселе, и в Москве. И дважды работал в Германии: в Бонне — как раз непосредственно перед объединением Германии — и в Берлине. И после всего этого я стал еще и комментатором. Я был комментатором 10 лет в Лондоне. И я был редактором международной редакции Financial Times, отвечающим за найм новых корреспондентов. Поэтому я встречался со многими молодыми замечательными журналистами. И вот это, наверное, был самый интересный период моей жизни. Не тогда, когда я сам был репортером, а когда я пытался увидеть новых репортеров в новом поколении.

Но что меня беспокоило? Молодые журналисты приходили и говорили: «я хочу стать комментатором, я хочу говорить людям, что им надо думать». И я говорил: «простите, пожалуйста. Вы не тот человек, кого я ищу. Я хочу найти репортера. Сначала научитесь работать репортером. Сначала научитесь различать факты и вымысел. А вот потом можете стать комментатором». Если кто-то все равно хотел стать комментатором, я говорил: «идите в Daily Mail, идите становитесь политиком, но мне нужен репортер». И меня беспокоит, что в интернете это различие куда-то исчезло.

Репортеры — это люди, которые воодушевлены своей работой. Им нужны факты и точность по отношению к своим читателям — людям, которые пытаются понять, что происходит в мире. Писать про теории.... Вы знаете, это не имеет никакого отношения к людям. Пишите про людей. Не пытайтесь оказать на них влияние, пытайтесь их информировать. И за счет того, что вы будете представлять людям реальную информацию, может быть, конечно, вы окажете влияние. Но не начинайте с того, что вы пытаетесь на них повлиять.

Я сказал, что меня научили работать в провинции, на севере Англии, но в основном это была, конечно, удача, нежели чем что-то иное. Как я попал в Financial Times? Один из моих старых друзей сказал: «Вот здесь работу предлагают. Почему бы тебе не пойти». Я сказал: «Не хочу работать в газете, я хочу писать про политику, про людей». Он сказал: «Ну послушай, ты уволишь иностранных корреспондентов». (Большинство иностранных корреспондентов работает именно в Financial Times, ни в какой другой газете нет столько иностранных корреспондентов, за исключением, пожалуй, New York Times). И, наверное, это был золотой век, когда можно было получить назначение за границу, в другую страну, и писать про нее. Потому что теперь некоторые из моих коллег говорят: «А зачем нам нужны иностранные корреспонденты? У нас теперь есть интернет».

Я полагаю, что это ерунда. Если вы журналист, вы должны понимать и тот сюжет, о котором вы пишете, и место, в котором живете, даже если это иностранное государство. Но также вы должны понимать и тех людей, ради которых вы пишите, — свою аудиторию. Вы должны понимать, кто ваши зрители, слушатели, читатели. Чтобы вы могли работать, взаимодействовать с ними, чтобы вы знали, что для них интересно. То есть это двухсторонний процесс. Это фантастически дисциплинирует работу в бизнес-газете.

Максим Трудолюбов рассказывал, как он работает в «Ведомостях». К сожалению, Financial Times и The Wall Street Journal продали свои доли в этой газете. Но дисциплина работы в деловой газете в действительности это очень хорошо. Это дисциплинирует. Почему? Потому что деловых читателей не интересует ваше мнение, их интересуют факты, они хотят зарабатывать деньги. Они говорят: «Мы не хотим терять деньги». Поэтому им не подходит, если им будут говорить, хороший человек Путин или плохой. Им нужно знать, российская экономика растет или падает. Поэтому это все очень дисциплинировало. При условии что я даже никогда не писал про биржу.

Хотя нет... Я писал про московскую биржу, когда она открывалась. Я помню, как затем Борис Федоров рассказывал, как он открывал московскую биржу, когда был Министром финансов Российской Федерации. Он сам подготовил законодательство для работы биржи, потому что работал в международном валютном фонде и знал, как это делается. В самый последний момент несколько из высоких чиновников пришли в его кабинет и сказали: «Господин министр, здесь есть проблема в законодательстве». Он сказал: «В чем проблема? Я сам написал его. Говорите». Они сказали: «Да, но вы ведь ничего не сделали для того чтобы спекуляции запретить». Они не понимали, что рынки и биржи — это всё как раз про спекуляции.

Я, если можно, расскажу вам о своих собственных историях. Потому что все уроки, которые я усвоил в журналистике, они как раз вынесены из своего опыта. В 1975 году я попал работать в Financial Times и думал, что меня сейчас отправят в те страны, где я смогу говорить на своих языках. Поеду в Азию, Францию, Германию... Однако моя первая коммандировка была в Африку, в Южную Африку, потому что в 1976 году, если вы помните, — хотя многие из вас, наверное, в то время еще не родились — были беспорядки в Соуэто. И все говорили: «Вот это да! Вот теперь наступит конец аппартеиду». Большое количество бизнесменов очень много инвестировало в Южную Африку. И им нужно было знать, потеряют они деньги в результате всего этого или нет. Поэтому меня направили в Южную Африку. И прежде чем я тут направился, я пошел на встречу со своим редактором. Он был блестящий человек. Немецкий еврей, уехавший в 1930-е годы из Берлина, приехал в Лондон, сделал себе карьеру как журналист и в конце концов стал редактором Financial Times. И при этом он был очень застенчивым человеком. Он всегда старался сидеть где-то на уголке, но на таком стуле, который выше стула его собеседника. Потому он на меня смотрел свысока и говорил: «Да, господин Пил, у меня две вещи, которые я хочу вам сказать. Первое. Financial Times всегда права. Поэтому упаси бог, если вы когда-нибудь ошибетесь. И второе. В конце концов подстригитесь». В то время я не подстригся. Но я постарался первое его пожелание выполнить.

Это был замечательный период. Потому что тогда я узнал, насколько быстро режим, подобный тому, что был в ЮАР, падает. Это был авторитарный режим с очень-очень страстной идеологией, в которую они искренне верили, и это надевало шоры на них, они не видели многие вещи, которые происходили у них в стране. Они не видели, что нарождающийся средний класс в черном обществе не был доволен тем, что не может голосовать. Поскольку режим был авторитарный, он был еще и коррумпированный. И еще один из уроков, которые я усвоил: авторитарность и коррупция обычно идут рука об руку.

То, что там в итоге произошло, было интересным примером, когда государство что-то напортачило и после этого пытается что-то сделать с медиа. Что сделали южноафриканские власти? Они решили, что нужно донести свое мнение до англоговорящих южноафриканцев и до всего мира и создали новую газету, которая называлась «Гражданин». По одному названию было понятно, что это пропаганда государственная, но она была на английском. И власти должны были претвориться, что не они стоят за этой газетой. Поэтому все деньги поступали на содержание этой газеты через какие-то схемы. И это было, конечно, слишком большим искушением для министра информации и всех его чиновников. Вы понимаете: деньги оседали на их личных счетах. И был огромный скандал. И весь смысл того, чтобы сделать эту новую объективную газету, пропал. Из-за коррупционного скандала, который возник.

Происходившее тогда в Южной Африке, во многих смыслах имеет сходство с Советским Союзом. Например, мне нужно было усвоить те же самые уроки в отношении очень мощной системы безопасности и разведки, создавшей очень большие ограничения, в том числе в передвижении. Мне как журналисту запрещали посещать какие-то черные районы Южной Африки, нельзя было свободно передвигаться по ЮАР тогда. Но что было в Южной Африке, а в Советском Союзе не было, так это убеждение в верховенстве права. То есть у них некоторые из законов были ужасными, но если кто-то делал что-то против верховенства права, то что-то происходило. Вот, пожалуйста, этот коррупционный скандал. Почему он начался? Потому что там была независимая судебная система. После этого власть так изменила закон, что ничего подобного там больше не происходило. Но хорошо, что закон там был в действительности важен, что право было важно. Наверное, это из-за их протестантского вероисповедания.

Тогда я неправильно разобрался в происходящем и решил, что аппартеид еще 50 лет простоит, хотя буквально через 10 лет он рухнул. Но это стало для меня прекрасным уроком, когда я приехал в Москву, и один мой хороший друг сказал: «Вы знаете, все это, конечно, очень путает, но вы помните, империи медленно разрушаются». Но, как вы знаете, все произошло куда как быстрее, чем кто-то из нас мог подумать.

Я хочу рассказать еще одну историю в отношении моего пребывания в Африке. Потому что это как раз история про мою дорогую подругу Сильви Кауффманн. Я с ней познакомился, когда мы оба поехали из Лондона в Анголу. Она работала в агентстве France Press. Ангола тогда была в состоянии ужасающей гражданской войны. И вместе с конвоем мы поехали до юга Анголы. Вы понимаете, у нас не было никакого выбора. У нас был военный сопровождающий. Там было очень холодно, и мы надели теплые пальто. И вы знаете, нас бомбили, южноафриканские воздушные силы, потому что они воевали с коммунистическим режимом, который был на севере Анголы. И все выбежали из наших грузовиков, разбежавшись по канавам и по кюветам, и мы с Сильви были рядом. И такая интимная ситуация получилась, такая близость. Особенно когда мы обнаружили, к нашему ужасу, когда бомбардировки прекратились, что канава, в которой мы сидели, оказалась канализацией в какой-то местной деревушке. Мы вылезли оттуда, но в Африке как вы понимаете, все сухо, поэтому мы не намокли.

Как бы то ни было, все, что произошло тогда, в этой истории, дает вам прекрасную иллюстрацию того, как работали технологии раньше, старинные. Во время той бомбардировки с нами был корреспондент ВВС, мой прекрасный коллега Майкл Вулридж, которого немного поранило. Слава Богу, на нем был одет пуловер, и шрапнель буквально застряла в нем, только-только поцарапав кожу рядом с его соском слева. Как бы то ни было «Корреспондент ВВС ранен во время бомбардировок в Южной Африке» — вот такие были заголовки. А Майкл, его потом называли «шрапнельный Вулридж, всячески пытался найти связь по телефону на юге Анголы, чтобы выйти в прямой эфир и сказать: «Меня ранили, но я выжил, слава Богу». В итоге он так и не нашел работающий телефон, и прошло несколько дней, прежде чем мы вернулись в Луанду, где смогли написать нашу историю и отправить ее в редакцию в Лондон.

Сейчас даже представить себе такую ситуацию невозможно. Может быть, только если вы будете где-нибудь на востоке Сибири. Но даже там, я думаю, теперь есть возможность быстрее свое сообщение передать. Когда я был иностранным редактором, я давал нашему тогдашнему африканскому корреспонденту задание завести себе спутниковый телефон. И подумайте, это были огромные коробищи. Однако с его помощью она впервые смогла немедленно выйти на линию и надиктовать свой репортаж из Заира, который был раздираем гражданской войной. И через три дня, когда она написала этот репортаж, я у нее спросил: «Ну как твой спутниковый телефон?». Она сказала: «Квентин, это лучше чем секс». Вот как для нас было важно установить связь.

После Африки я жил в Брюсселе, где увидел совершенно другой мир. Мир бюрократии и Европейского Союза. В первую очередь мое воображение потрясал многонациональный состав этой бюрократии и политический характер всего, что происходило, так как каждая страна, каждое государство привносило на общее обсуждение собственные внутренние проблемы. Вы видите это и сегодня. Дебаты и обсуждения каждого вопроса могли занимать (и занимают сейчас) недели. А что еще мы можем сделать для того, чтобы убедить свое население, народ, что мы заключили выгодную сделку в Брюсселе?

Месье Миттеран, канцлер Коль, конечно, были там, присутствовали. Но больше всего журналисты, наверное, любили миссис Тэтчер. Госпожа Тэтчер в принципе была небольшим поклонником Европейского Союза, и она хотела получить обратно свои деньги,так как считала, что инвестиции Британии несоразмерны тому, что Великобритания получает. И журналисты всегда любили ее слушать. Миттерана слушали человека четыре, а все остальные толпились у Маргарет Тэтчер.

Но так или иначе проблема Брюсселя, проблема этой системы, в частности, в том, что журналисты из Брюсселя в основном сообщали интересное для их стран. А общая картина в общем-то гораздо сложнее. Допустим, в тот или иной день было что-то во франко-немецких отношениях, в третий день было что-то насчет Италии... Конечно, инстинкт бюрократии тяготеет к секретности. Но интересная особенность Европейского Союза в том, что там так много государств, что всегда можно получить необходимую информацию, как говорится, не мытьем, так катаньем. Я пытался получить информацию у ирландцев — у меня жена кстати ирландка — у датчан, у голландцев, и только после этого я обращался к большим странам. И, может, большие страны опровергали то, что я узнал от малых, но я обладал достаточно полной информацией для того, чтобы отстаивать свой тезис.

Для меня это был урок новой журналистики, фактически складывания пазла из огромного числа фрагментов и попытки совместить все эти элементы. Таким образом, когда вы собираете этот пазл, невозможно сказать, откуда этот синий фрагментик. Что это? Кусочек неба или кусочек моря? Вы не всегда это знаете. Именно поэтому так важно получать информацию из более чем одного или даже двух источников. Вам нужна целая палитра или целый спектр источников. Это для меня было безусловно, очень важное и волнительное время.

В 1987 году ваш покорный корреспондент целый год учил русский, чтобы поехать и жить в Москву. Однако в Гарварде он встретил девушку, которая была прекрасна, но придерживалась консервативных взглядов и сказала, что никогда в жизни не поедет в Москву. В результате, когда мне пришлось оставить замечательные брюссельские рестораны и переместиться в Москву, моя жена сказала «только через мой труп». И мне потребовался целый месяц, чтобы ее убедить.

Разумеется, это был совершенно необычный период в истории России, так как наступила эра гласности. Конечно, гласность в основном относилась к истории и ни в коем случае не предлагала новый формат беспристрастной журналистики. Но для журналиста, приезжающего в страну впервые, это было удивительное время. Это было время, когда мы посещали Верховный совет и Совет народных депутатов, где говорили о вещах, о которых немыслимо было говорить ранее в Советском Союзе. У каждого из нас в кармане была пачка сигарет Marlboro в качестве маленького подарка. Я вспоминаю свою встречу с академиком Леонидом Абалкиным. Он курил одну за другой, одну за другой, нескончаемо, по американскому телевидению. Можете предположить насколько это было в общем-то потрясающим зрелищем. Как раз в это время в Америке курение подвергалось остракизму.

Так или иначе это было время замечательное. Для моих русских друзей, Лены, Юры и многих других, это было тяжелейшее время. Но тем не менее это был волнительный период моей жизни. Я работал с рассвета до сумерек, и потом только к полуночи мы обедали. В 8 утра я уже выходил из дома и писал для газет. Мои коллеги в других частях мира просто зеленели от зависти к тому, что я нахожусь в Москве. Люди, которые работали в Швеции или Испании, ни строчки не могли всунуть в газету.

Наша основная задача состояла в том, чтобы попытаться донести более или менее логичное послание, посыл. Попытаться разобраться в том, что происходит в действительности. Как и почему человек, который выглядит (и в сущности является) классическим аппаратчиком, решил фактически создать новую политику? Лично я считаю, до сегодняшнего дня мы так и не знаем ответ на этот вопрос относительно Михаила Горбачева. Мне кажется, в любом случае, если Михаил Горбачев не начал бы этот процесс, я думаю, прошло бы немало времени, прежде чем новые веяния возобладали бы в Советском Союзе.

Может быть, в известном смысле эта проблема дотянулась и до сегодняшнего дня. Потому что распад Советского Союза произошел слишком быстро в исторической перспективе. А умение или привычка жить без империи — это тяжелейший урок. Британцы, англичане, мне кажется, до сих пор этот урок не усвоили. Они, пожалуй, до сих пор полагают, что они имеют свою империю, свои особые отношения с Индией или Африкой. Что, конечно же, неправда. И в этом смысле можно сказать, что британцы крайне недовольны своим отношением с Европейским Союзом или с континентальной Европой — во многом именно потому, что британцы видят или хотят осознавать свою исключительность. Точно так же как, пожалуй, сегодня и россиянам пора привыкнуть к тому, что империи нет. И мне кажется, что президенту Путину больше всего хотелось бы сидеть за одним столом с американским президентом, обсуждая судьбы мира. И тот факт, что в ряде случаев Владимиру Владимировичу приходится обсуждать вопросы с европейскими политиками, и что его страна не воспринимается как сверхдержава, представляется для него проблемой.

Я помню, что он прекрасно знал, чего не любит Ангела Меркель. Речь идет о собаках. Она действительно не любит собак, она боится собак. Ее в 7 лет укусила собака. И во время первой встречи с Ангелой Меркель Кони, лабрадор Путина, вошла в комнату. И пресс-секретарь Меркель рассказывала мне об этом: «Кони вошла и положила голову мне на колени, когда мы обедали. Ангела Меркель была в абсолютной ярости. Но она была в ярости не от того, что Владимир Путин ее так провел. Она была в гневе на саму себя, потому что она ничего не сделала, не сказала: «Уберите собаку». Она этого не забыла».

Вы знаете о ситуации в России гораздо лучше. Хотелось бы мне узнать, ощущаете ли вы замечательный вызов вашей работы в России?! Совершенно очевидно, что время, которое я провел в Москве, во многом было насыщенно противоречиями. И пожалуй, журналистика у вас до сих пор находится в сложном положении. Тот рассвет, который мы, можно сказать, видели в середине 90-х годов, был фактически полностью скомпрометирован президентской избирательной кампанией Бориса Ельцина в 1996 году. И мне представляется, что в известном смысле не было ничего удивительного в приходе президента Путина и во введении контроля над средствами массовой информации посредством вначале очень тонкой пропаганды.

Лично я убежден, что президент Путин — временная фигура. Империи больше нет. Империя не вернется. Просто сейчас у вас период, который Россия проходит на волнах ревизионизма на пути к, простите за ужасное слово, нормальной стране. Это действительно болезненный, мучительный период. Но мне не кажется, что у сегодняшнего президента есть видение будущего России. Он, на мой взгляд, не шахматист, а покерист.

Последние четыре года, до прошлого года, я жил в Берлине. Там вы находитесь в весьма своеобразной ситуации. Потому что мои новостные редакторы постоянно хотели какого-то рода сенсационных материалов. «Нацисты возвращаются», «Правые усиливаются» и т. п. Однако мне кажется, что современная Германия — это в общем-то весьма федеративная страна. И совершенная вера среди сегодняшних немцев в ценности децентрализации заслуживает всяческого внимания.

Ангела Меркель всю свою жизнь провела в политике, убеждая коалиционных министров и пытаясь совместить интересы разных политических сил. «Я, — говорила Ангела Меркель, — не стучу кулаком по столу». Это вопрос искусства компромисса. Кроме того я должен сказать, что Ангела Меркель — это человек потрясающей нравственности. И она очень осторожна. Мне кажется, это одна из причин, по которой сегодняшнему российскому президенту сложно иметь с ней дело. Однако, мне кажется, что помимо этого вся Германия сегодня — это страна, которая не хочет стучать кулаком по столу.

Ангела Меркель в Германии, на мой взгляд, следует требованиям морального компаса. Хотя бы учитывая ее позицию в отношении переселенцев, в отношении вынужденных мигрантов. Мне кажется, что преобладающие взгляды в сегодняшей Германии это не реваншизм, а, наоборот, потрясающая готовность интегрировать в свое общество миллион беженцев. И мне кажется, что большинство в Германии пока еще находится на гребне политической волны, несмотря на обратные, противоположные течения, связанные с настроениями правых.

Я думаю, многие в Германии понимают, что такое беженец. Тогда как в Великобритании, на мой взгляд, подобное понимание совершенно не разделяется. И мне кажется, общее отношении Великобритании к вопросу беженцев отвратительно. В Великобританию приехало, если я не ошибаюсь, две тысячи сирийских беженцев. Это попросту нелепо.

Лично я считаю, что интеграция возможна, что она несет экономические плюсы, экономические преимущества, учитывая демографическую ситуацию в Европе, учитывая ситуацию на рынке труда. Интеграция новых мигрантов в общество мне кажется безусловно разумным шагом. Да, разумеется, мы видим, проблему, связанную с преимущество мусульманским происхождением и религией большинства переселенцев. И мы действительно наблюдаем своего рода столкновение культур. Тем более на фоне снижения числа добрых христиан или прихожан в Европе.

Я хочу заключить следующими словами. Сегодня мы различаем два типа журналистики. Первый — это так называя простая журналистика. Журналистика, когда журналисты потакают предрассудкам и говорят людям то, что они по сути хотят услышать. Например, «нам нужно закрывать границы»… Но есть и другая журналистика. Журналистика, которая, как я надеюсь, приведет нас к более нравственной позиции.

Говорите людям то, что, возможно, они не ожидают. Предлагайте смелые идеи. И самое главное — ни в коем случае не потакайте предрассудкам. Ни в коем случае не идите на поводу у предрассудков. Но напротив — пытайтесь ставить под сомнение собственные предрассудки. Совершенно очевидно, что это сложная позиция. Но подлинная, истинная история как раз-таки и рождается из вашего собственного удивления, из того, что вы с удивлением для себя обнаруживаете, что это не так, а как-то иначе.

Мы, журналисты, в целом люди упрямые и храбрые. Мне кажется, сегодня западные журналисты живут в, так скажем, более простом мире, чем вы в России. Существует ли журналистика расследований на Западе? И существует ли она в России? Нам необходимо быть храбрыми, но нам нужно быть и смиренными. Потенциально мы имеем огромные рычаги влияния. В том числе посредством работы в кибер-пространстве.

Но бой за независимые газеты, за независимую прессу тем более критичен сегодня — в мире, когда передача информации по сути является кровотоком всякого общества. И мне кажется, что это жизненно необходимо для каждого нашего общества. Если, не дай Бог, мы дадим победить пропаганде, мы попросту сползем в полную диктатуру. В этом контексте освобождающее влияние интернета как раз-таки и приходит нам на помощь. Мне кажется, интернет преображает мир. Хотя во многом процесс этот будет неудобным, некомфортным.

Спасибо!

Оригинал выступления (на английском языке):



Подробнее
Леон Конрад: Интеграция и свободные искусства: исторический обзордата: 01 августа 2016    автор: Конрад Леон

О природе традиционного учебного курса свободных искусств

В 1936 году выдающийся американский философ, педа­гог и популяризатор Мортимер Адлер высказался за вос­создание целостности тривиума — классического объ­единения свободных искусств, включающего граммати­ку, логику и риторику. Одновременно он показал, как внутренне присущее тривиуму единство и его интегри­рованная природа пострадали от развития формализованного и материалистического подхода к логике (1).

В своей лекции Адлер представил две разновидности объединения свободных искусств, первую из которых можно назвать «горизонтальной», а вторую «вертикаль­ной». Интеграция по горизонтали, по сути, представ­ляет собой использование тривиума в качестве сложно­-составного инструмента, позволяющего применять целостный, междисциплинарный подход к перекрестно­му интеллектуальному обогащению идей и аналитиче­ского мышления (2). С его помощью мы более четко пред­ ставляем себе взаимную связь вещей. Интеграция по вертикали, в свою очередь, предстает, по Адлеру, в виде движения от метафизики и рациональной психологии к философии; она помогает увязывать наше представле­ние о взаимосвязи вещей с самими источниками понимания. Наивысший уровень интегрированности предпо­лагает, что мы, как начало познающее и как объект нашего чувственного и интуитивного восприятия, то есть начало познаваемое, выходя за рамки интеллекту­ального анализа, сливаемся воедино. Конечным выра­жением этого единства выступает энозис (henosis).

Интегрированный подход равным образом приложим как к тривиуму, ориентированному на изучение слов, так и к квадривиуму (арифметика геометрия, астрономия, музы­ка), сосредоточенному на изучении чисел. Тривиум, в основе которого лежит слово и который описан в «Органоне» Аристотеля («Об истолковании», 16b 24 — 25), обеспечивает вертикальную интеграцию свободных искусств и сопутствующее ей метафизи­ческое размышление, фокусируясь на син­категорематичных словах (связки «и», «или», «если»), которые не обладают самостоятельными значениями без катего­рематических слов (существительные, глаголы, прилагательные ). В квадривиу­ме, выстроенном Платоном в диалоге «Государство» (VII, 524d — 531d), число ведет себя аналогичным образом, ибо в физическом мире любое число произволь­но, но метафизически оно зависит от интуитивного понимания самой идеи исчисления, с которой начинается любая деятельность, связанная с числами. Ма­тематический мир Платона не знал ни отрицательных чисел, ни нуля. Вероятно, философ признавал тот же числовой ряд, что и древние египтяне. Для него все было созерцанием Монады — не поддающего­ся описанию неделимого целого, стояще­го у истоков творения. Целые числа в его размышлении представали выражением нерушимой двоичности, троичности и так далее. Что касается дробных чисел, то в них видели манифестации двоичного, троичного, и так далее, разделения (3).

Это разграничение можно рассмотреть сквозь призму двух типов метафор, кото­рые предложили Джордж Лакофф и Марк Джонсон — ориентационных и онтологиче­ских (4). По моему мнению, если первые соотносятся со словами, существительны­ми, абсолютными величинами, то вторые с числами, глаголами, множествами. В гео­метрии ориентационной метафоре соот­ветствуют точка, пространство, бытие, а онтологической — линия, время, становле­ние. Это противостояние оиsiа и energeia (5).

Интеграция свободных искусств в древности

Согласно Пьеру Адо, разделение на три­виум и квадривиум было сформулировано Порфирием около III века (6). В дошедших до нас работах термин «квадривиум» используется Боэцием в VI веке, а «три­виум» в качестве имени собственного впервые появляется в IX веке (7). Их истоки, однако, можно обнаружить гораздо глуб­же. Тот же Адо связывает системный под­ход к преподаванию свободных искусств с деятельностью софистов конца V — нача­ла IV веков до н.э. (8), а если верить некото­рым новейшим исследованиям, то его генеалогия восходит даже к трудам досо­кратиков, включая Протагора, Парменида, Гераклита и Пифагора.

Считается, что Брисон из Гераклеи, жив­ший в конце V века до н.э., работал как с числом π; так и со значениями слов (9). Его современник Антифон из Рамнуса, кото­рого считают первым профессиональным спичрайтером, писал свой знаменитый трактат о риторике (ныне утраченный) в то же самое время, когда значение числа π пытались использовать при разрешении вопроса о квадратуре круга (10), Климент Александрийский в конце II — начале III веков уделял особое внимание единству слов и музыки, иллюстрируя свои мысли посредством нововведений, которые в начале VII века до н.э. предложил поэт Терпандр. (Одним из них, в частности, стало постулирование ряда законов музы­ки (11).) Более красноречивый пример соче­тания вертикальной и горизонтальной интеграции едва ли можно предложить, хотя чем глубже в историю мы уходим, тем больше ощущается упор на верти­кальную интеграцию (12).

Постепенное разделение свободных искусств

После того, как Афины были разорены, а их философские академии распущены, интегрированный подход к обучению сво­бодным искусствам в какой-то мере под­хватили стоики. Сенека объединяет мета­физическое и физическое, рассматривая Божественное (у него это Юпитер) как синоним рока, провидения, природы и Вселенной (13), а Марк Аврелий вообще не разграничивает творческую силу боже­ства и души (14). Вместе с тем, вероятно, под влиянием культурного синтеза идеей, генерируемых в Александрии, Милете, Риме и на Родосе, стоическое понимание логоса (logos), в отличие от его трактовки Аристотелем и Марком Аврелием, обна­руживает в эллинистическом подходе к свободным искусствам первые признаки распада вертикальной интеграции (15).

Попытка примирить эллинистический подход с зарождающейся христианской доктриной реализовалась в рамках так называемой неоплатоновской филосо­фии, особенно в работах Мария Викто­рина, который первым перевел труды Плотина, Порфирия и других неоплато­ников с греческого на латынь (16). В его ком­ментариях к трактату «О нахождении» Цицерона вновь звучат темы падения и возвышения души, а также роли филосо­фии в культивировании мудрости, помогающей душе «вернуться к ее естествен­ному состоянию» (17). Викторин, учитель риторики в Риме, принявший крещение около 355 года, оказал влияние на оформ­ление классического христианского мировоззрения, представленного в работах Климента Александрийского (18), Оригена (19) и Блаженного Августина (20).

Хотя получившийся в итоге гибрид до определенной степени помогает специа­листам вникать в чисто духовные и интегративные аспекты христианства — это обеспечивается за счет приложения к нему методологии свободных ис­кусств (21), — сложившаяся религиозная доктрина допускала возможность энози­са (henosis) лишь посредством акта веры или божественной благодати (22).

Формальная классификация семи сво­бодных искусств впервые появляется в авторитетном труде Марциана Капеллы «О бракосочетании Филологии и Мерку­рия», написанном в V веке (23). Капелла рассказывает в нем историю о готовящейся свадьбе смертной Филологии и бога Меркурия, на которой семь свобод­ных искусств выступают прислужница­ми невесты. Соединивший их брак превратил Филологию в богиню; союз помог обоим супругам стать звездами.

Популяризация трудов, подобных книге Капеллы, во многом стала заслугой таких людей, как Кассиодор, который оказался преемником Боэция на посту magister offi­ciorum, т.е. руководителя остготского чиновничества в Италии при Теодорихе Великом. Он основал монастырскую шко­лу, для которой написал «Наставления в науках божественных и светских» — учебное пособие, содержащее краткое изложение аналитического метода, кото­рым он пользовался при анализе Книги псалмов в своей ранней работе «Толкова­ние псалмов» (24). В использованном им подходе мы снова видим горизонтальное объединение слова и цифры, влекущее человеческую душу к вертикальному соединению с божественным началом. В ка­честве средств, предлагаемых им для достижения такого единства, выступают семь свободных искусств (25). Упомянутая выше работа Капеллы влияла на програм­му изучения гуманитарных наук с момен­та своего появления вплоть до XII столе­тия. Каналами этого влияния выступали монастырские образовательные центры, учрежденные Карлом Великим в конце XVIII века в ответ на потребность интегра­ции знаний в монастырском контексте. Такие центры стали предшественниками будущих школ при католических соборах, например, в Шартре, где идея интеграция воплощалась в мыслительной и творче­ской деятельности учеников. Желая пред­ставить масштабы того, что происходило тогда, Найджел Хискок ссылается на следующие лингвистические наблюдения: «Опыт называют приятным в тех случаях, когда все его составляющие согласуются между собой, подходят друг другу, в ре­зультате чего рождается гармония. И латинское ars — искусство, и греческое arete — добродетель, происходят из об­щего индоевропейского корня ar-, что опять же означает "подходящий", "лад­ный". ...Свободные искусства представ­ляют собой набор компонентов, которые, сочетаясь друг с другом, образуют целое. Поэтому математика включает в себя изучение музыки, которая на деле имеет мало общего с сочинением приятных мелодий... даро­ванная Музами тому, кто "преодолевает внутренний разлад посредством разу­ма". Арифметика всегда имела дело с теорией числа. Нечто по-настоящему значимое в английском языке до сих пор передается посредством ссылки на числовую последовательность: ведь несуще­ственное есть то, что "не идет в расчет" (it does not count)» (26).

Эпоха Шартра стала свидетельницей подъема интегрирующих дисциплин — например, «спекулятивной грамматики» модистов, — и работы над синкатегорема­ тикой (syncategoremata) в XIII веке. Если говорить о мышлении в целом, то следует обратить внимание на происходивший тогда сдвиг от диалектики к логике, в ходе которого особый акцент делался на связи между формой и содержанием. Типична в этом плане работа «О происхождении наук» Роберта Килвардби, автор которой разграничивает логику как «науку о сло­вах» и логику как «науку о суждении», в конечном итоге сводя их в единое целое: более того, он говорит о логике не в единственном числе, как о «науке», но во мно­жественном, как о «науках о словах». Таким образом, язык, мышление и науки о числах разрабатывались по направлениям, которые предполагали горизонтальную и вертикальную интеграцию.

Вместе с тем и в теории, и на практике в свободных искусствах наблюдалось дробление. Фома Аквинский, Сигер Брабант­ский и Иоанн Дунс Скот разными спосо­бами пытались примирить свободные искусства с христианским учением. Поскольку энозис считался достижимым, возможность интеграции, как принято было считать, обусловливалась исключительно божественной милостью, а не погружением в свободные искусства, рас­сматриваемые как самоцель. Парадо­ксальный взгляд Плотина на Единое как на «принцип всех вещей» и на «слияние с Единым» как на цель бытия, реализуе­мую посредством преодоления простран­ства и времени (27), был переработан Августином, согласно которому «троич­ность реализуется в нас и через нас», а душа, созерцая ее, способна раскрыть в себе образ Троицы (28). Рассуждая метафо­рически, в этом можно усмотреть первый шаг на пути к энозису; если же воспри­нять сказанное буквально, то тогда перед нами предстанет обособление от истоков. Водораздел между верой и разумом, который представлялся Августину вполне проницаемой перегородкой, превращался в каменную преграду по мере того, как в нем начали видеть буквальный догмати­ческий ограничитель, вызывающий кри­тику и диспуты. Я имею в виду попытки инквизиции через принуждение и насилие контролировать, во что верят люди и как они это делают (29).

Акцент на диспутах как на части тради­ции, восходящей к классической диалек­тике, особенно важен в свете того, что тезисы Мартина Лютера, несмотря на широкое их распространение в печатном виде, впервые все-таки были вывешены на церковной двери: именно так было положено начало диалектическому дис­путу, целью которого виделось установ­ление истины. Точно так же обстояло де­ло и с 900-ми тезисами Джованни Пико делла Мирандола. Возможно, именно из-за затвердевания проницаемой преграды, которая прежде не ограничивала свободу самовыражения, на заре Нового времени были найдены новые пути для осуществ­ления вертикальной интеграции.

Итак, в начале Нового времени в свобод­ных искусствах соседствовали два метода, и напряжение между ними дало поло­жительный результат. С одной стороны, мы наблюдаем сдвиг, в результате кото­рого Практика/Теория Боэция преврати­лась в Философию/Теологию, а на смену греческой букве π пришла рhi. (30) С другой стороны, мы видим сдержанно секуляр­ный подход к свободным искусствам в работе Пьетро Паоло Верджерио «О бла­городных нравах и свободных науках» 1402 — 1403 годов, в которой он помещает историю, моральную философию и крас­норечие в начало своего списка учебных дисциплин, объединяя словесный подход с числовым и считая приоритетом соблю­дение пропорциональности между сло­весными дисциплинами. Тем самым он подчеркивал интегративный характер своего подхода в целом.

Секуляризация учебной программы сво­бодных искусств наряду с растущим практическим значением таких элемен­тов, как эпистолярное творчество, стили­стика и композиция в рамках риторики, продолжилась в годы Контрреформации (31). Нововведения в логике, которые предложи­ли Петер Рамус, Раймунд Луллий и Роджер Бэкон, повлияли на последующее станов­ление символической логики, что, как ука­зывает в своей лекции Адлер, привело к смешению логики и грамматики (32). Грам­матические новшества, привнесенные в рамках нарождающейся науки лингвисти­ки таким ученым, как Уильям Буллокар, были отмечены тем, что вернакулярную грамматику попытались заложить в осно­вание латинского языка. Логические и грамматические перемены внесли свой вклад в дезинтеграцию тривиума.

Становление научного рационализма постепенно привело к размежеванию и увеличению числа предметов в квадри­виуме. Это произошло, в частности, бла­годаря трудам Рене Декарта, из-за кото­рых заметно углубился разрыв между дис­циплинами, в основании которых лежало слово, и дисциплинами, базировавшимися на числах. В особенности это повлияло на университетские программы, хотя иногда удавалось успешно совмещать оба вида наук. Попытка формализации универсаль­ного интегрированного подхода к образо­ванию, предпринятая Яном Амосом Коменским в так называемую эпоху Просвещения, заслуживает высокой оцен­ки с точки зрения методологии, но в наше время очевидно, что его сковывало пред­убеждение христианина против языческо­го мышления. В основу подхода, предложенного Иоганном Генрихом Песталоцци, лег видоизмененный картезианский по­стулат: «я существую, следовательно, мыслю». Так был сделан шаг к развитию интеграции в духе картезианства, предпо­лагающей использование более универсального подхода к изучению человека.

Со временем возрождение неоплатонизма привело к тому, что в 1852 году у кардина­ла Ньюмена появилась необходимость высказаться в пользу восстановления методологии свободных искусств в уни­верситетах. Это решение стало частью долгой истории с предпочтительным приемом протестантов в британские универси­теты, восходящей к временам Елизаветы I и появлению института признания под присягой, санкционированного Актом о супрематии. Намерение Ньюмена вполне соответствовало духу времени; его также стоит рассматривать в контексте персональной борьбы кардинала за католиче­скую веру, историческим фоном которой было закрепление антикатолических настроений в законодательстве. Его работа «Размышления о границах и природе уни­верситетского образования» увидела свет в Дублине всего лишь через два года после того, как Папа Пий IX в 1850 году восста­новил католическую иерархию в Англии, что спровоцировало бурные выступления на улицах Лондона, эхо которых долетело и до парламентских кабинетов вновь отстроенного Вестминстерского дворца. Кардинал выступал за примирение католической и протестантской теологии, а также веры и разума; наилучшим образом, по его мнению, это можно было реализовать в рамках учебного курса, основанного на свободных искусствах (33).

В 1947 году призыв к интеграции был подхвачен Дороти Сэйерс, чьи работы несут на себе едва различимый отпечаток идеи целостной природы свободных искусств. Этот подход проявился не столько в ее обращении к духовным мате­риям (возможно, то была реакция на наследие Ньюмена), сколько во внимании автора к таким тонкостям, как, например, важность обучения общей грамматике, являющейся основой инструментария, используемого нами для познания мира и передачи информации, в ущерб обучению специальной (классической латинской) грамматике. Впрочем, поскольку и Нью­ мен, и Сейерс были утопистами, стремя­щимися к вертикальной интеграции общего уровня, они не могли противосто­ять набирающей силу дезинтеграции на горизонтальном уровне.

Сенека Младший в I веке писал, что «свободные науки» не имеют ничего общего с греческой программой общего образования (enkyklios [paideia ]), несмот­ря на то, что на латыни ее также назы­вают «свободной». Настоящие свобод­ные науки, по его мнению, должны куль­тивировать добродетель и способство­вать раскрытию подлинного смысла вещей. Для него изучение свободных наук было только подготовкой к действи­тельно свободному образованию, освобождающему человека посредством наставления его в добродетели, конечной целью которого выступает познание при­роды вселенной. Интеграция, несомнен­но, была составной частью подхода Сенеки к свободным искусствам (34).

Если бы Сенека оказался нашим совре­менником, то он обнаружил бы такое же разграничение между «свободными нау­ками» и подлинным обучением свободным искусствам. Но ему, сверх того, потребовалось бы приложить немалые усилия, чтобы выявить моменты, где интеграция, ведущая к преодолению двойственности, уже успела превратиться в норму. Ограничусь лишь одним приме­ром. В то время как в комментарии Прокла к «Началам» Евклида евклидо­вым определениям точки и прямой посвя­щены двенадцать исписанных убористым почерком страниц, составитель сайта «Истории математики», поддерживаемо­го Университетом Сент-Эндрюс, посвящает этому фрагменту всего лишь три слова, а именно: «Это довольно странно». В наши дни лишь немногие выпускники университетов могут в равной мере выразительно и со знанием дела писать о столь же широком спектре вопросов, какой был доступен в античные времена Аристотелю и Платону. И поэтому при­зыв Адлера, которым открывалась эта статья, приобретает еще большее значе­ние, выходя за рамки тривиума. Он каса­ется всего интегрированного подхода к свободным искусствам, взывая к органи­чески связанным с ним мудрости и сво­боде. Вспомним, что картезианский гимн разуму рождается из сомнения, а сомне­ние присуще интуиции, но не рассудку. Мы зачастую полагаем, что на цифры можно положиться, хотя дискретизация чего-либо всегда останется субъективной и условной. На самом же деле верно обратное. Что такое «семь», если не семикратный повтор единицы, а опреде­лить единицу можно только благодаря интуитивной способности к дискретиза­ции. Мы утратили нечто значимое, поз­волявшее нам отдавать предпочтение рассудку перед интуицией, хотя я вовсе не призываю к утверждению обратного соотношения. Мы не сумеем понять что-либо с помощью интуиции или иным образом использовать ее себе во благо, если не пропустим ее через разум. Мы не можем положиться на произвольные рациональные подходы к пониманию мира, в котором живем, пока не призна­ем, что интуитивное основание этих рациональных моделей помогает нам принять этот мир. Целое, которое необхо­димо воссоздать, в равной мере должно включать в себя и рассудок, и интуицию. Результатом этого процесса станет, по утверждению Мириам Джозеф, появле­ние подхода, который воздействует на личность как непереходный глагол (например, «роза цветет») (35).Этот подход не только свободный, но освобождаю­щий; он есть единственный из всех под­ходов, который можно ассоциировать с традицией свободных искусств. Его не нужно привязывать к привычным учеб­ным дисциплинам, но там, где имеют значение категории «слово — число» и «онтологическое — ориентационное», мы должны поощрять возвращение к либеральному и объединяющему обе сферы взгляду. Тривиум же, как подчер­кивает Адлер, является для этого идеаль­ной отправной точкой, пренебрегая кото­рой мы не сможем даже подступиться к изучению прочих дисциплин.

Воссоединение свободных искусств в XXI веке

Воссоздание тривиума. Тривиум — это не искусственная конструкция, которую мы навязываем себе откуда-то извне. Она как бы встроена в нас, а ее структура основана на нашем инстинктивно сложившемся видении мира. Обращение к тривиуму помогает человеку использовать способности, присущие ему от рождения, то есть, обеспечивает саморазвитие. Рацио­нально пользоваться словами можно толь­ко в том случае, если внутренне интегри­ровать их с абстрактными или конкретны­ми понятиями, которые они означают. Здесь грамматика и логика работают сообща. Чтобы стать интегративным, любой метод изучения грамматики должен включать в себя работу с категорема­тическими и синкатегорематическими словами. Его использование должно упрочивать умение различать подлежащее и сказуемое, ибо как еще — буквально — вы можете знать то, о чем говорите? Для определения и познания объекта исследования десять категорий существования, предложенных Аристотелем, просто неза­менимы. Столь же важную роль в сравне­нии и сопоставлении двух объектов иссле­дования играют шестнадцать логических операций Цицерона, обеспечивающих надежную основу для перехода к более формальному изучению логики. Изучая различные способы выражения мысли, Эразм Роттердамский интегрирует грам­матику и риторику на страницах трактата «Об изобилии слов и предметов». Почему бы нам не возродить практику диалекти­ческой игры, в основу которой положено обоюдное стремление к истине, и исполь­зовать парадокс для развития подлинной вертикальной интеграции, а не «софисти­ческого» типа дебатов, постоянно встре­чающегося сегодня? Исследование под­держивающих риторические конструкции звуков, слов, фраз, предложений помогает развивать красноречие и подводит к пони­манию тех явлений, из которых происхо­дит квадривиум.

Использование слов как вместилища смысла, который отнюдь не локализуется в рациональности, но лишь обнаружива­ется в процессе рационального мышле­ния, должно быть целью любого учения о слове. Такой подход не стоит считать несовместимым с современными подхо­дами к обучению грамоте — мультимо­дальным, цифровым, визуальным. Фоне­тический метод обучения маленьких детей чтению посредством многократного прочитывания вслух оказался гораздо менее эффективным, чем традиционный устный рассказ — более древняя по сравнению с письменным словом форма коммуникации. По сути своей такой подход неразрывно связан с базовыми ценностями, которые, в свою очередь, вплетены в классическую риторику и, чтобы быть выраженными, в равной мере нуждаются и в грамматике, и в логике. Фактически, Джозеф и Адлер следуют за классиками, делая акцент на основных ценностях и универсальных понятиях правды, красо­ты, доброты и справедливости. Именно эти универсалии создают основу и сред­ства для применения тривиума, а также перехода от него к философии, научному познанию мира посредством современной интерпретации квадривиума, метафизиче­скому и духовному развитию, осмыслен­ной гражданской деятельности.

Воссоздание квадривиума. Воссоздание типа мышления, который ориентирован на число или континуум, прежде всего, означает исследование чисел как симво­лов единства. Почему бы не вернуться к обучению тому числовому ряду, которым пользовался Платон, не пренебрегая при этом и современными наработками, таки­ми, как постулирование ноля и отрица­тельных чисел? Почему бы не изучать геометрию, отталкиваясь от отправных точек, представленных Евклидом, при­способив такое изучение к запросам раз­личных возрастных категорий учащихся? Занимаясь этим, стоит учитывать, что малыши любят устные повествования, младшим школьникам под силу творче­ские и художественные задания, в сред­них классах уже уместны умственные изыскания, а в старших классах можно углубляться в метафизические материи. Пусть даже разъяснения различных свойств чисел, двухмерных и трехмер­ных фигур, адресуемые каждому возрас­ту, в какой-то мере остаются субъектив­ными; ведь все равно, незыблемым фак­том будет то, что круги не есть треуголь­ники, а изучение свойств отдельных фигур или чисел ради обретения собственного представления об их отличитель­ных свойствах заранее оправдывает себя, как и умение измерять длину окружности или площадь различных фигур, посколь­ку приобретаемые в этом деле навыки пригодятся при освоении предметов группы STEM (предметов НТИМ — науки, технологии, инженерии, матема­тики). Здесь, кстати, вновь вступают в свои права шестнадцать логических опе­раций Цицерона — наряду с базовыми правилами традиционной логики.

Из общеобразовательной подготовки мо­жно исключить астрономию или астроло­гию, но нельзя удалять музыку. Принципы музыки вновь обнаружат себя при изуче­нии движения тел или инженерного искус­ства. И хотя сегодня постижение музыки продолжает оставаться центральной ча­стью образовательной программы, здесь есть свои проблемы. В то время как прак­тические занятия, несомненно, способ­ствуют экспрессии (ведь исполнение музы­кального произведения, будь то сольное или групповое, всегда есть нечто большее, чем ноты и ритм), теория зачастую сводит­ся к правилам нотации, тональности, гар­монии и формы, обходя стороной основополагающие свойства взаимоотношений звуков, которые, собственно, и образуют сердцевину музыки, являясь общими для различных музыкальных культур. Именно из них возникают формальные выражения ритма и тона, которые повсюду в мире называют музыкой (36). Вслед за Марсилио Фичино я не вижу оснований, которые мешали бы включить артистическую деятельность в программу изучения свобод­ных искусств. В конце концов, важна не деятельность сама по себе, а то, как она влияет на формирование личности.

Интеграция личности. Как напоминают Лакофф и Джонсон, разум имеет телесную форму. Физические упражнения и пра­ вильное питание жизненно важны для поддержания физического здоровья чело­века. Артистическая деятельность столь же существенна с точки зрения экспрессивной коммуникации. И то, и другое принципиально для развития интеграции в том смысле, что обе эти грани совершенствуют наши инстинктивные способно­сти: например, способность сделать шаг или отбить мяч в единственно подходящий для этого момент благодаря природному чувству координации; способность к импровизации и обратной реакции на сцене; способность к вживанию в образ персонажа, которого играешь. Все это вме­сте, работая в связке, культивирует осмысленную эмоциональность. Важно по­ощрять ощущение себя частью целого, чувство взаимосвязи с другими, сопри­частности к совместному существованию, через которое человек связан с остальны­ми людьми, делаясь частью общего опыта, выходящего за рамки «я» или «они».

Умение соединить онтологический и ориентационный подходы так, чтобы они интегрировали в единый комплекс суждения, эмоции и интуиции, помогает людям стать не только активными членами общества, в котором они живут, но и полноценными, состоявшимися лич­ностями. Оно позволяет индивидам под­вергать осмыслению метафизические и духовные пути, которыми они идут — как в применении интегративного под­хода к их выбору, так и в дальнейшем следовании им. Развитие подобной способности — неотъемлемая часть интег­рированной программы изучения сво­бодных искусств, которая, для того, чтобы нормально работать, требует по­- настоящему диалогичного подхода к преподаванию. Сейчас самое время для того, чтобы возродить и заново запу­стить эту программу, поскольку в ней равно заинтересованы и те, кто обучает­ся, те, кто их учит.

Статья опубликована в журнале "Общая тетрадь" №69

Перевод с английского Екатерины Захаровой

ПРИМЕЧАНИЯ

1 См. лекцию «Метафизика и предметы тривиума», прочитанную 8 мая 1935 года в Колледже Сент-Мэри в Индиане и хранящуюся в библиотеке Чикагского университета: Adler М. Papers, Special Collections Research Center, University of Chicago Library. Вох № 58: Memoirs, materials for chapter ten, «Metaphysics and the Trivial Arts», St. Mary's College, Indiana, Мау 8, 1935.

2 Там же. Уточнение использованных мной терминов см. в работах: Joseph М. The Trivium: The Liberal Arts of Logic, Grammar, and Rhetoric. - Philadelphia: Раul Dry Books, 2002. — Р. 36 — 40.

См.: Gardner М. Plato's Mathematics II Planetmath.org (http://planetmath.org/platosmathematics)

3 См.: Gardner М. Plato’s Mathematics // Planetmath.org (http://planetmath.org/platosmathematics)

4 Аналитическую интерпретацию, предложенную этими авторами, см. в работе: Lakoff G., Johnson M. Philosophy in the Flesh: The Embodied Mind and its Challenge to Western Thought. — New York: Basic Books, 1999. — P. 178 — 234.

5 О метафизической интеграции линии и плоскости см.: Lakoff G., Johnson M. Op. cit. — P. 561–568; о «бытии» см.: Ibid. — P. 355–357, 377; о «становлении» см.: Ibid. — P. 561ff; об интеграции «бытия» и «становления» см.: Ibid. — P. 566 — 568. Об ousia и energia см.: Milne J. The Mystical Cosmos. — London: Temenos Academy, 2013. — P. 31.

6 См.: Hadot P. Philosophy as a Way of Life: Spiritual Exercises from Socrates to Foucault. Blackwell: Oxford and Malden (MA), 1995. — P. 99 — 100.

7 Luhtala A. Grammar as a Liberal Art in Antiquity // Kibbee, Douglas A. (Eds.). History of Linguistics. — Amsterdam: John Benjamins Publishing Company, 2007. — P. 68.

8 Hadot P. Op. cit. — P. 11 — 13.

9 Аристотель. Вторая аналитика. 75 b4; Он же. О софистических опровержениях. 171 b16, 172 a3; Он же. Риторика. 3.2 140 5b 6 — 16.

10 Авторство работы о числах приписывается софисту Антифону, но при этом остается открытым вопрос о том, являются ли софист Антифон и Антифон из Рамуса одним и тем же лицом.

11 Климент Александрийский. Строматы. I. 16.

12 Например, см.: Evangeliou C. Hellenic Philosophy: Origin and Character. — Aldershot (UK): Ashgate, 2006; Uždavinys A. Philosophy as a Rite of Rebirth: From Ancient Egypt to Neoplatonism.

Westbury (UK): Prometheus Trust, 2008.

13 Сенека. Исследования о природе. IV. 45.

14 Марк Аврелий. Размышления. IV. 21.

15 Law V. The History of Linguistics in Europe from Plato to 1600. — Cambridge: Cambridge University Press, 2003. P. 29, 41.

16 См.: Bruce F. Marius Victorinus and His Works // The Evangelical Quarterly. 1946. Vol. 18. —

Р. 132 — 153; Hardy B. The Emperor Julian and His School Law // Church History. 1968. Vol. 32. № 2. Р. 131 — 143; Copeland R., Sluiter I. (Eds.). Medieval Grammar & Rhetoric: Language Arts and Literary Theory, AD 300 — 1475. — Oxford: Oxford University Press, 2009. — Р. 104 ff.

17 Викторин. Комментарий к трактату «О нахождении». Цит.по: Copeland R., Sluiter I. (Eds.). Op. cit. — Р. 107.

18 Климент Александрийский. Строматы. VI. 10 — 11.

19 Ориген. Филокалия. XIII — XIV.

20 См.: Hadot P. Philosophy as a Way of Life: Spiritual Exercises from Socrates to Foucault. — P. 107, 128 ff; Hadot I. Arts Liberaux et Philosophie dans la Pensee Antique. — Paris: Etudes Augustiniennes, Paris, 1984. — P. 101 — 136; Heidl G. The Influence of Origen on the Young Augustine: A Chapter of the History of Origenism. — Piscataway (NJ): Gorgias Press, 2009. — P. 27 — 36.

21 См.: Hadot P. Op. cit. — P. 107 ff.

22 См.: Ориген. Филокалия. XV; Климент Александрийский. Строматы. I. 7; Hadot P. Op. cit. — P. 138 — 139.

23 О влиянии и последующем распространении этого сочинения см.: Copeland R., Sluiter I. (Eds.). Op. cit. — P. 149 ff.

24 Ibid. — P. 210 — 211.

25 О символическом значении числа «семь» для Кассиодора см.: Ibid. P. 221.

26 Hiscock N. The Wise Master Builder: Platonic Geometry in Plans of Medieval Abbeys and Cathedrals. — Hampshire (UK): Ashgate, 2000. — P. 139.

27 См.: Hadot P. Op. cit. — P. 101.

28 Августин. О Троице. VII. 6.12; Hadot P. Op. cit. — P. 107.

29 Здесь уместно сослаться на всестороннее исследование сложных взаимоотношений между

Галилеем и инквизицией, в котором приводятся основания для обвинения Галилея в ереси: Feldhay R. Galileo and the Church: Political Inquisition or Critical Dialogue. — Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

30 См. гравюру Дюрера ≪Философия≫ (1502) и комментарий к ней в книге: Hope C., McGrath

E. Artists and Humanists // Kraye J. (Ed.). The Cambridge Companion to Renaissance Humanism. — Cambridge: Cambridge University Press, 1996. — P. 181— 182.

31 О развитии эпистолярной риторики см.: Mack P. Renaissance Argument: Valla and Agricola in

the Traditions of Rhetoric and Dialectic. — Leiden: Brill, 1993. — Р. 228 — 256.

32 См.: Adler M. Op. cit.

33 См.: Newman J. Discourses on the Scope and Nature of University Education Addressed to the

Catholics of Dublin. — Dublin: James Duffy, 1852. — Р. V — ХХХ.

34 См.: Сенека. Письма к Луцилию. 88.2, 88.20, 88.23, 88.46.

35 См.: Joseph M. The Trivium: The Liberal Arts of Logic, Grammar, and Rhetoric. — Philadelphia:

Paul Dry Books, 2002. — Р. 4.

36 Хорошей отправной точкой в изучении этого вопроса является следующая работа: Snider G. In Defense of Music’s Eternal Nature: On the Pre-eminence of Musica theorica Over Musica practica. A Thesis Submitted to the College of Graduate Studies and Research in Partial Fulfillment of the Requirements for the Degree of Master of Arts in the Department of Philosophy, University of Saskatchewan, Saskatoon, 2005 (http://ecommons.usask.ca/bitstream/handle/10388/etd — 01282005 — 145722/thesis_submission_January_2005.pdf?sequence=1).



Подробнее
1...34567...23
Путь : Главная / Новости
107031 Россия, Москва,
  ул. Петровка, дом 17, стр. 1
Рейтинг@Mail.ru