Обществу граждан - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : Главная / Диана Пинто  
Диана  Пинто

Диана
Пинто

Страна: ФранцияМесто работы: Историк, писатель
Диана Пинто: Освенцим между историей и памятью. Текстовая расшифровка
дата 18 апреля 2016
время 13:13
автор Пинто Диана

Выступление постоянного эксперта Школы, историка и писателя Дианы Пинто (Франция). Стенограмма выступления расшифрована постоянным участником программ Школы Мариной Потехиной (Санкт-Петербург).

Лена Немировская: Эту сессию я хотела бы открыть сама. И делаю это с огромным удовольствием, и даже с внутренним напряжением.

Здесь сидит Юра Сенокосов, и так случилось в жизни, что мы (люди, которых не выпускали никуда и нигде) вдруг в первый год жизни в свободном государстве воспользовались своим уникальным правом пересечь границу своей страны. А 50 лет до этого мы не имели на это права. И когда мы пересекли границу, мы оказались в замечательном парижском доме и вели какие-то фантастические разговоры о демократии, о том, что Россия входит в Европу. И главное – это энтузиазм с французской стороны. И они говорили, что все ждут в Европе, чтобы это все слилось в едином европейском историческом новом пути. И мы так договорились, что через два месяца, когда мы вернулись в Россию (уже случился путч, и мы уже постояли у Белого дома), вдруг звонят мои французские друзья и говорят: «Ты знаешь, к президенту Ельцину едет Генеральный секретарь Совета Европы Катрин Лалюмьер с большой делегацией. Она будет встречаться с президентом 40-50 минут. А потом, мы им сказали, что было бы хорошо, чтобы они зашли в один русский дом. И они согласились. Только, пожалуйста, не путай, что Генеральный секретарь Совета Европы и Председатель Европейского парламента – это разные люди из разных организаций». И в полдевятого вечера вдруг в наших дверях стоит Генеральный секретарь, потрясающей французской красоты и изысканности. А тогда, после стольких серых советских лет, все французское казалось, что с неба. И за ней стояла большая горсть мужчин – это были все заведующие отделов Совета Европы. И мы завели разговор про демократию и про то, как все ждут нас в Европе. Они сказали, что знают, что у нас есть какой-то проект, который нам поможет вместе двигаться в Европу. И мы дали свои три странички на английском языке о Школе. И через год мои французские друзья довезли меня на машине из Парижа в Страсбург, потому что меня пригласили в кабинет Генерального секретаря. И так случилась Школа.

И хотя про нас все время пишут, что мы - «основатели», но на самом деле, основателями также является Диана Пинто, которая сейчас сидит рядом со мной, и ее муж - очень известный политический аналитик в Европе и Америке – Доминик Моизи, книгу которого, о политической ситуации в мире мы перевели. А книгу Дианы мы перевели почти что первой в нашей Библиотеке, которая почти что с нее и начинается. В те времена мы ее читали, просто вырывая друг у друга. Она обсуждает для себя проблему, почему она, будучи из Европы, жила в Америке и все равно после выбрала Европу. И она там не описывает, что просто замуж вышла за француза. Она там описывает эти душевные раздирания между двумя западными культурами. Я вам рекомендую эти две книги прочитать, потому что психология обиженных государств – через это смотрится многое в международной политике. Я не буду отрывать вас от основной лекции, я просто хотела поблагодарить Диану, что она приехала. Она, на самом деле, интересуется той темой, которая указана в нашей программе. И я с большой радостью открываю эту сессию. И это очень близкие люди Школы. Диана, по-моему, не была на Школе уже лет пять, поэтому ей есть с чем сравнить.

Диана Пинто: Спасибо, Лена, за необычайно добрые слова. 1991 год выглядит почти как история Древнего мира, ведь многие из вас были тогда детьми. Но сегодня я буду говорить о действительно древней истории для тех, кто находится здесь. То есть, это история, которая происходила при жизнях ваших дедушек-бабушек или даже прабабушек-прадедушек. В частности, я буду говорить об Аушвице (в России более известном под польским названием Освенцим – Ред.).

Почему я решила говорить об этой теме? Причина в том, что Аушвиц в своей сложности содержит все контрапункты нашего осмысления истории Европы и России.

Сегодня, 27 января, мы отмечаем очередную годовщину освобождения Аушвица. Но, по правде говоря, я не думаю, что воспоминания можно длить дольше определенного исторического времени. То есть, у времени есть свое биологическое свойство. Знаете, как море разбивается о каменистый берег (а мы, кстати, потеряли где-то 100 метров пляжей во Франции только за прошлый год, потому что море постепенно поглощает землю)? Так и время пожирает историю. И человечество склонно забывать. Боюсь, что, если бы люди не умели забывать, нам сложно было бы жить и идти в будущее.

В прошлом году мы отмечали 70-летие освобождения Аушвица. И президент Путин не посетил церемонию, потому что его не пригласили. Очевидно, Польше не хотелось его видеть в Освенциме из-за украинской истории. Однако, в письме, которое было разослано по всем посольствам, говорилось о том, что каждая страна сама определяет чиновника или должностное лицо, которое приедет. И от большинства стран приехали именно главы. Но Путин это воспринял как личное оскорбление, потому что Россия, которая освободила узников Освенцима, по его мнению, заслуживала отдельного приглашения.

Любопытно, что приблизительно в это же время разгорелся мини скандал о том, что Освенцим был освобожден бойцами Украинского фронта. И министр иностранных дел Лавров сказал совершенно справедливо, что войска эти были советскими. В частности, на Украинском фронте сражались люди из самых разных уголков Советского Союза (например, из Азербайджана, о чем пишет в своей статье Лавров). Фактически, это все было спущено до уровня мелких дрязг в современной политике. Однако боюсь, что мелкие политические дрязги вокруг важных исторических вопросов приводят нас к серьезным сложностям. Позвольте перейти к началу этой истории.

27 января 1945 года, ровно 71 год назад, Красная Армия на пути в Берлин случайно обнаружила этот концентрационный лагерь. Поначалу бойцы Советской армии даже не были уверены в том, кто эти узники. 28 января они, наконец, заняли весь периметр. И в контексте сегодняшнего дня важно, что советские войска не были так шокированы, как можно было бы ожидать, увидев изможденных людей и горы трупов – об этом много пишут в западной литературе. Я никогда до конца не понимала причин этого, пока, примерно два месяца назад, не прочитала роман Нобелевского лауреата по литературе Светланы Алексиевич «У войны не женское лицо». Дело в том, что кошмары, которые происходили на территории Советского Союза, в том числе, в Белоруссии, были настолько чудовищны, что Красная Армия, войдя в Освенцим, не была так шокирована, как могли бы, возможно, быть шокированы западные солдаты. Просто потому, что на территории оккупированных советских республик творился сущий кошмар, которого не происходило в Австрии, Германии, Франции. И я поняла это, лишь прочитав великолепную и потрясающую по своей силе книгу Светланы Алексиевич.

Советский Союз вступил в войну в 1941 году, и, встретившись с ужасом и жестокостью гитлеровцев в самом начале, советские военные фотографы (многие из них были евреи) стали преданными советскими патриотами, а по сложности советского политического ландшафта они не имели права фотографировать еврейские символы. То есть, они фактически не могли говорить о том, что происходило с евреями как с этнической группой, потому что все должно было укладываться в общую пропагандистскую парадигму. Как вы, наверное, знаете, большинство концентрационных лагерей находились на территориях стран, которые впоследствии стали странами-участниками Варшавского договора. И фактически замалчивание ряда этих факторов стало все более очевидным после Второй Мировой Войны.

Что это означает? Это означает, что мы фактически видим две парадигмы исторической памяти. Страдания народа Польши, ужасы того, что было сделано с польским народом, замалчивались в угоду общей парадигмы антифашистского движения. Мы говорим, например, о самых разнообразных течениях, в том числе об отношениях между Литвой, Польшей и Россией. И когда мы говорим о Польском восстании 1943 года (а Советская Армия, как известно, стояла на другом берегу Вистулы, ожидая, пока будет подавлено восстание), или слова о том, кто, собственно, совершал зверства в Катыни, составляют необычайно сложную конфигурацию и целую мозаику политического выбора с точки зрения крайне сложной и деликатной исторической темы. Итак, мы видим польскую католическую концепцию этих ужасов, которая в известном смысле принижалась коммунистической властью с 1948 года и до падения Берлинской стены. И вторая парадигма – это еврейская память о зверстве и Освенциме. И фактически, для того, чтобы попытаться создать целостную картину, необходим общий исторический взгляд на эту проблему.

Так называемые «войны памяти» в 1980-90е годы и в последние десятилетия зачастую приводят нас к очень сложным выводам. Очевидно, мы не можем прийти к миру с собой и друг другом без того, чтобы осознать разницу в этих взглядах на одни и те же события. Позвольте привести пример. После входа бойцов советской Красной Армии в Освенцим, была произведена оценка, что в Освенциме погибло 4 миллиона человек. Я бы хотела дать так называемые уточненные цифры (хотя это ужасно звучит) – 1 миллион 95 тысяч евреев были депортированы в Аушвиц, 960 тысяч из которых были убиты. Также там погибли 74 тысячи поляков, 23 тысячи цыган и «другие». И вопрос, а кто «другие»? И это те главы, которые еще предстоит написать. Кто они были? Гомосексуалисты? Преступники? Политические узники? Чтобы показать вам понимание сложности исторической памяти нынешних политических вызовов, хочу сказать, что когда эти цифры стали доступны, первой реакцией тех, кто отрицает Холокост (а таковых много во Франции) стало: «Ах, вот как? Значит, не 6 миллионов евреев? 960 тысяч всего умерло?» В конце концов, все становится противоречивым, возникает полемика. Все что угодно можно неправильно истолковать в этом ужасе из ужасов, который называется Освенцим.

Единственные, кто полностью не пережил Освенцима (и это определенно имеет к вам отношение) – 24-25 тысяч советских военнопленных, на которых впервые опробовались газовые камеры. Ни одного советского военнослужащего не выжило. Будь они там, если бы их нашли, их бы расстреляли в сталинских лагерях. Вы знаете, что не можете сдаться в плен? Если человек оказывался в плену, он воспринимался как предатель советского дела. Это страшная правда, которую трудно понять. В 60-ю годовщину Сталинграда, говорили, что, по сути, это было столкновение двух армий, которые сражались насмерть. Сегодня эта битва воспринимается с нейтральных позиций, как битва между двумя армиями, которые были направлены туда своими авторитарными режимами, которые стоили друг друга. Я понимаю, что я здесь ступаю на очень сложную почву, поэтому я прошу прощения, так как это касается вашего национального прошлого.

Что касается битв пропаганд, то во время Холодной войны обнаружили, что съемки освобождения Освенцима оказались не фальсифицированы, но реконструированы. То есть, когда войска входили, они, конечно, там ничего не снимали. А потом, спустя 3-4 дня, делали снимки о том, как официально вошла Советская армия в Освенцим. Позвольте мне сказать правду. В действительности это очень важно. То же самое происходило, и когда британцы входили в лагеря. Это сейчас у нас какие-то странные армии, у которых на шлемах закреплены камеры. А тогда люди входили с автоматами, не зная, что они там встретят. Поэтому, это, конечно, были реконструкции.

Первые празднования были в 1955 году, спустя десять лет после того, как был обнаружен Освенцим. Скажем так, это был не совсем период великого мира, мы были как раз в пике Холодной войны. Но француз Ален Рене создал фильм «Ночь и туман», где он впервые со своей камерой обратился к этим фотографиям, которые мы все видели, на которых входят в Биркенау. И эти ужасающие бордовые крыши над ангарами, когда туда входили войска. И в том фильме показана как раз человечность, которая была уничтожена, и человечество, которое уничтожает себе подобных. А между этими годами произошла еще и Хиросима. Два ужаса этой войны –Освенцим и Хиросима. Это универсализм, так как относится ко всем. Это память всех жертв гитлеровского варварства. Если бы в 55-м году это был просто антифашизм, то он не мог быть антифашизмом 45-го года, потому что тогда уже была ГДР, которая входила в Советский лагерь. И, следовательно, было важно проводить различия между Восточной Германией, которая воспринималась как территория коммунистического сопротивления, и развращенной декадентской Западной Германией. Следовательно, было важно показать, что Западная Германия воспринималась как место, где этот фашизм родился, в отличие от Восточной Германии. Вот так обстояло дело в 1955 году.

Десять лет спустя, в 1965 году, во Франкфурте шел очень важный суд над охранниками Освенцима. Этот суд вошел во многие фильмы (один из них «Лабиринт молчания»). После вышел фильм, где прокурор начал обвинять молодых людей, показывая им ужасы, которые там происходили. Вначале там показывают тех, кто это пережил, спрашивая, могут ли они назвать имя того, кто вас избивал? Да какие там имена в этом процессе индустриализированного уничтожения людей! И охранников возвращают в Освенцим (как делают во время следственного разбирательства), чтобы посмотреть, как все это было. Но опять же это Западная Германия и ее история, но никак не Восточная (за исключением нескольких человек, кого там нашли и судили). Что интересно, это было в 1965 году, и уже тогда концепция общего сопротивления фашизму стала распадаться. Было желание сохранить память об этом ужасе, и все страны создали свои собственные национальные павильоны памяти. И это было крахом того универсализма и того всеобщего охвата, который был вначале.

В 75-м году прошло посещение Аушвица президентом США Джеральдом Фордом. И Освенцим приобрел иное значение на фоне геноцида в Камбодже и «открытия», что, оказывается, человек может творить ужасы по отношению к другому человеческому существу, и не в какие-то далекие дни войны, а прямо сейчас. И тогда это было очень странное сопряжение. Еще было одно сопряжение, которое было еще сложнее, и я надеюсь, что все здесь меня правильно поймут. 1975 год – это тот год, когда начинают переводить «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. И вдруг выясняется, что не только нацисты творили ужасы. Но общество меньше знало, что же такое ГУЛАГ. И вот с одной стороны ГУЛАГ, с другой стороны Пол Пот. Я здесь делаю быстрые исторические сравнения, потому что так работает память: за счет таких быстрых ассоциаций, даже если они неправильные. И мы обнаруживаем, что, может быть, Советские Союз не такой, каким мы его предполагали. Что каким-то образом создались условия, при которых могли образоваться нацистские и советские лагеря. И возникает мысль, что это то же самое, и не имеет отношения ни к фашизму, ни к коммунизму.

Конечно, я упрощаю и очень схематически это объясняю. Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» (это чудо, кстати, что его опубликовали) об ужасе нацистского концлагеря настолько резонировал с тем, что происходило в советских лагерях, что его до смерти затравили. 40 лет спустя Западный мир собирается как-то примириться с Восточным лагерем (40 лет, как хождение по пустыне). Америка решила, что пришло время, чтобы совершился какой-то жест примирения с Германией в отношении прошлого. Я не знаю, знаете ли вы про кладбище в Будберге, где Рональда Рейгана попросили возложить венки к могилам солдат Вермахта. В то время еще считали, что это не совсем солдаты СС, а скорее защитники Отечества. И когда пришло время возлагать венки, выяснилось, что, оказывается, там похоронены штурмфюреры, то есть войска СС. Каким образом можно говорить о примирении с теми, кто были орудием этого безумия? Но, тем не менее, Рейган продолжил церемонию, не смотря в сторону тех могил. Что интересно, 10 лет спустя в самой Германии Вермахт сам по себе был показан не как патриотическая армия, которая исполняет свою военную работу, а полным соучастником в этих преступлениях. То есть, вы понимаете, невозможно, чтобы только СС могли совершать все эти зверства, которые привели к Холокосту.

В 1985-м году Католическая церковь Польши решила (в том числе, по просьбе монашек кармелиток) молиться о прощении за жертвы Освенцима. И конечно возникло желание создать там мучеников. Первым стал отец Кольбе, который вместо другого узника был добровольно расстрелян в Освенциме. А вторым – кармелитская монашка Эдит Штайн, которая была еврейкой, перешедшей в католицизм. Ее выкрали из Германии и перевели в Освенцим согласно нацистским расовым определениям еврейки.

В 1995-м году мы приехали на 50-летие освобождения Освенцима. Это был момент, когда президентом был Лех Валенса, и это было время Солидарности, профсоюзов и рабочего класса (как вы знаете, они пришли к власти в 89-м году). И, несмотря на то, что был создан международный совет, который должен был осмыслить концепцию празднования, именно Польша контролирует Аушвиц, поэтому Валенса выступил с речью про Освенцим, где не было ни про советских, ни про еврейских, а только про польских мучеников. И тогда туда впервые приехали президенты самых разных стран. И президент объединенной Германии Роман Херцог вышел в конце церемонии и встал во главе группы евреев, которая поехала в Биркенау и отдавала там дань памяти погибшим. И это в то время как президент Валенса не сказал ни слова о миллионе убиенных евреев. (Как вы знаете, Освенцим - это кирпичное здание, где написано «Труд освобождает», а Биркенау – это крематорий и пруд, где захоронился прах. И в этот момент Освенцим получил максимальное значение, а Биркенау как бы отставили, о нем не стали даже говорить).

В 2005 году был апогей Освенцима. Все главы государств, и даже азиатских государств приехали туда на 60-ю годовщину. Сама церемония стала переосмыслением того, что произошло в этом концлагере. Там звучали выступления французского министра, главного действующего лица в польском подполье, спасавшем евреев, Владислава Барташевского, представителя цыган. И я бы сказала, что это был момент исторического примирения. Даже Аргентина, Бразилия и Таиланд прислали своих представителей. То есть, это был поразительный момент международного понимания. И что было после этого? Вдруг оказалось, что с распадом Советского Союза русских, вроде как, оттеснили от всего этого. Немцы показали, что теперь они готовы говорить о собственном страдании и о волне тех изнасилований, которые совершала Красная Армия при освобождении территорий. И к своему удивлению, в 2010 году я увидела статью в британской газете, где было написано, что даже молодые выжившие еврейские женщины стали говорить, что, после того, как их освободили, их тоже насиловали солдаты Красной Армии.

История продолжается, исследования продолжаются. Мы не говорим про церемонию в 2015 году, когда возникло ощущение «а можем ли мы всю эту политику отставить в сторону и думать о том, что там действительно произошло? Может нам стоит перейти к общечеловеческому измерению того ужаса, который там произошел?» И я надеюсь, что будет еще то время, когда все комментарии в отношении того, чем реально был Освенцим, приведут нас к тому, что, в конце концов, он медленно уйдет в историю. Но сейчас, в последние два года, у меня ощущение, что по разным причинам (журналистским, историческим и прежде всего политическим), Освенцим снова стал каким-то футбольным мячиком, который начинают пинать друг другу разные режимы, будь то Россия или Польша, который им требуется для того, чтобы самооправдаться в глазах собственной общественности.



нет комментариев
Путь : Главная / Диана Пинто
107031 Россия, Москва,
  ул. Петровка, дом 17, стр. 1
Рейтинг@Mail.ru