Обществу граждан - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : Главная / Юлия Анатольевна Счастливцева  
Юлия Анатольевна Счастливцева

Юлия
Анатольевна Счастливцева

Страна: РоссияРегион: Челябинская областьНаселенный пункт: г. МагнитогорскМесто работы: газета "Магнитогорский металл"Должность: обозревательОбразование: высшее, филологическоеОбщественная и политическая деятельность: ЖурналистикаМотивы для участия в программах Школы: Знание языков: Facebook: Twitter:
Публикации

Газета "Магнитогорский металл"

Награды и благодарности

2006 г. - "Лучший журналист печатных СМИ" по итогам конкурса Магнитогорского городского Собрания депутатов. 2008 г.,2009 г. - "Журналист года" по итогам конкурса Магнитогорского городского Собрания депутатов. 2011 г. - победитель в номинациях "Репортаж года" и "Журналистское расследование" по итогам конкурса Магнитогорского городского Собрания депутатов.


2015I-forum-2015
Интернет
1 - 31.12
Sapere Aude
Голицыно
11 - 14.03
Обсуждение книги Гарольда Бермана "Вера и закон". Отзывы участников
дата 02 июня 2017
время 02:06
автор Счастливцева Юлия Анатольевна

В апреле 2017 года в рамках проекта "Круг чтения" прошло обсуждение книги Г.Дж. Бермана «Вера и закон. Примирение права и религии».

Отзыв участника дискуссии Юлии Счастливцевой:

Не буду пересказывать нашу дискуссию по книге Бермана – она получилась шире содержания текста, с выходом на проблему взаимодействия исламского мира и исламского права с международными правовыми стандартами. И можно было идти еще дальше, потому что книга «Вера и закон» не о праве на свободу совести и вероисповедания, даже не о конкуренции права и религии, науки и религии, хотя все эти вопросы в ней так или иначе затронуты, но об их общей миссии.

Фарисейство

По Берману, западная правовая традиция переживает кризис, который сегодня усугубляется необходимостью конкурировать с незападными цивилизациями. Запад и созданное им международное право неспособны разрешать острые конфликты ХХI века и поддерживать порядок в мире. На примере Америки автор размышляет о том, почему право «усыхает» и становится неэффективным. Потому, говорит Берман, что в какой-то момент закон стал всего лишь конструкцией, механизмом, совокупностью норм и правил, а религия – всего лишь частным делом, ритуалом, связанным со сверхъестественными материями. Формализованное право («фарисейство») не обладает сакральностью и не вызывает у людей доверия, потому – неэффективно. То же, безусловно, можно сказать и о религиозных институтах.

Западная христианская традиция воплощена в светских конституционных законах и вошла неотъемлемой частью в Конвенцию по правам человека. «Помимо Библии и независимо от нее, Бог вложил в совесть каждого человека определенные нравственные чувства, которые фактически соответствуют принципам, явленным верующему в Десяти заповедях», – напоминает Берман. В отрыве от ценностей, этики и справедливости правовые конструкции не работают. Для иллюстрации юридического «фарисейства», чистой технологии, автор приводит высказывание одного американского правоведа: «Я ненавижу справедливость, то есть я знаю, что, если человек начинает об этом говорить, он так или иначе увиливает от юридического мышления».

Интегрированная юриспруденция

Понятно, что, говоря о примирении права и религии, Берман не подразумевает веры в сверхъестественное и все такое. Религия в его понимании есть синоним любви и справедливости. «Любви необходим закон для придания ей структуры, закону необходима любовь для придания ему направления и мотивации», – пишет Берман. Сегодняшняя задача христианства, по его мысли, – вернуть в правовую систему высший смысл, справедливость, понятность: «Люди должны чувствовать, что это их право, иначе они перестанут его уважать. Но это чувство может пробудиться только тогда, когда право, опираясь на свои ритуалы и традиции, на свой авторитет, будет свидетельствовать о причастности граждан к высшей цели, к идее сакрального».

В главе «Интегрированная юриспруденция: политика, мораль, история» Берман подробно рассказывает, как юридическая Америка потеряла Бога (или, в контексте книги, веру в справедливость и авторитет права) и что из этого получилось: «Вопрос о превосходстве приобрел остроту только в XVIII и XIX веках, когда философия права на Западе впервые отделилась от богословия. До этого времени считалось, что в конечном счете автором закона является Бог… С приходом эпохи Просвещения западные философы права стали искать новый высший авторитет. Кто-то находил этот авторитет в политике, кто-то в морали, кто-то – в истории. Позитивисты говорят, что высший источник права – это воля законотворца, а его высшая санкция – это политическое принуждение: они обожествляют государство. «Естественники» говорят, что высший источник права – это разум и совесть, а его высшая санкция – это моральное осуждение: они обожествляют сознание. «Истористы» говорят, что высший источник права – это национальный характер, исторически развивающиеся традиции народа (в США это иногда называют неписаной конституцией), и его высшая санкция – это принятие или неприятие народом: они обожествляют народ, нацию». Все три концепции сосуществуют и конфликтуют в национальных системах.

Сам Берман выступает за некий баланс, «интегрированную юриспруденцию» в правоприменении, приводя в качестве примера работу американских судов. Всякий раз, разбирая дело, судья не пытается найти истину, а экспериментирует с решением конкретной проблемы. «Право всего лишь эксперимент, а судебное решение не более чем интуиция», – приводит Берман слова коллеги из Нью-Йоркского университета. Поэтому судейский активизм уместен и необходим – при условии, что общество суду доверяет. Автор вспоминает о судейском активизме в Америке 1930-х годов, когда судьи принимали решения, исходя из своего внутреннего понимания справедливости и верховенства права, противостоя варварским традициям.

Русская церковь

Применим ли такой подход к России? Один из участников обсуждения книги на «Круге чтения» заметил, что, современная российская конституция, в отличие от американской, составлялась людьми светскими и не с религиозных позиций, а с гуманистических. Но разве это о разном?

России и роли РПЦ в становлении российской демократии Берман отвел целую главу – «Христианство и демократия в современной России». Автор пишет о смене в России начала 90-х религиозных парадигм – атеистической и христианской. Атеизм как религия, или антирелигия, привел к острому дефициту ценностей в советском обществе. При этом русская церковь за время изгнания «очистилась и укрепилась», оставшись лишь с литургией и таинством. Выступая по этой теме на международной конференции в 1991 году, Берман именно на РПЦ возлагал надежды, связанные с демократизацией России: «Вы спросите, причем тут демократия? Я отвечу вместе с Достоевским: «Мир спасет красота». <…> Атеизм проиграл еще и потому, что он лишил русского человека духовной красоты и силы, того ощущения иномирности и личного спасения, к которому он стремится».

Берман был убежден, что «главная надежда на подлинно конституционное правление в бывших республиках СССР – это происходящее возрождение христианства». Потому что религиозное сознание подразумевает терпимость и примирение различий, взаимное доверие людей, трудолюбие и ответственность – то есть общество, внутренне готовое к конституционному правлению.

Такое общество, такое право и такую религию Берман называет верховенством закона «с Богом в центре».

Отзыв участника дискуссии Павла Меньшуткина:

Давая ответ Солженицыну, который в своей речи в 1978 году обвинил западное общество в поисках счастья в материальных благах, во впадении в «законничество», и в том, что в США «право считают моральной ценностью, чего оно отнюдь не заслуживает», Берман обращает внимание на ряд его ошибок, которые заключается в следующем.

Он отмечает, что в традиционном русском православии «закон резко противопоставлен благодати, вере и любви..., считается бездушным, безличным, формальным, рассудочным; он связан только с виной и наказанием». И, видимо, это российское понимание, этот разрыв, автоматически многими русскими авторами переносится на западную правовую систему. «Говоря о законе и праве, Солженицын всегда имеет в виду только букву закона, которая убивает, а не его дух, который животворит». Берман отмечает, что до самого конца XIX века эти ценности служили в России причиной неприязни не только к судебным разбирательствам, но и к любым правовым отношениям. Почему же получилось так, что на Западе этого разрыва между религией, моралью и правом не произошло?

Западная христианская церковь после развала Западной Римской Империи в V веке жила в совершенно других условиях по сравнению с Восточной, так как ей приходилось лавировать между многочисленными властными центрами, что привело к тому, что она, по сути, сама стала государством, обладающим огромным влиянием и имуществом.

В 1075 году началась так называемая Папская (григорианская) революция, в результате которой власть Римско-католической церкви усилилась еще в большей степени, так как Папы получили право назначать сами епископов по всей Европе. Борьба за власть подтолкнула церковь к тому, чтобы найти свод римских законов, Дигесты Юстиниана, для того, чтобы найти в них дополнительные обоснования превосходства над властью светской. Когда в конце XI века они были найдены, для их изучения был создан первый университет в Болонье, который стал единой школой для подготовки юристов Европы. Церковные юристы – схоласты на основе Дигесты заново переосмыслили существующее средневековое право и из этой титанической работы выросло сначала церковное, а потом и светское право, которое во многом создавалось по аналогии с церковным.

Поэтому не случайно Берман обращает внимание на то, что именно римско-католическая церковь стала первым современным государством и именно Папа Иннокентий IV в 1245 году впервые сформулировал понятие «юридического лица».

Усиление власти Церкви привело к ослаблению власти сеньоров, и сложилась ситуация, когда одновременно действовала юрисдикция нескольких судов: церковного и гражданского (королевского, феодального, манориального, городского и торгового). Таким образом, у обычного человека появилась возможность выбора юрисдикции и постепенно сформировалась понятие личных прав. До этого «…римское право признало субъективные обязанности (обязательства), но не признавало объективных прав. То же самое… относится и к греческому, и еврейскому праву». Таким образом произошел сдвиг от коммунитарной концепции в определении справедливости, которая превалировала до XI века, к индивидуалистической. Так в Европе сформировался феномен гражданина, жителя города, обладающего правами. Ничего подобного не наблюдалось в арабских и азиатских городах.

Римско-католическая церковь настаивала на том, что «реформирование и исправление светского общественного устройства должно осуществляться путем постоянного прогрессивного развития правовых институтов и периодического пересмотра законов во имя преодоления сил беспорядка и несправедливости». Возможно, что именно этот подход позднее сыграл злую шутку и с самой Католической церковью, когда в XIV веке началась протестантская революция и «Лютер… объявил об упразднении церковной юрисдикции» и передал всю юрисдикцию в руки христианских князей. В результате, теория «двух мечей» - светского и церковного - была заменена теорией «двух царств»: царства Божьего, к которому относится церковь, и царства земного.

Примирить эти царства благодати и греха, по мысли Лютера, должна была доктрина о «применении закона», который рассматривался протестантами в трех значениях: теологическом, светском и педагогическом. И Берман обращает внимание на то, что свои правовые системы протестанты строили на последних шести из десяти библейских заповедей.

При таком подходе к праву вырабатывался двойной взгляд, например, на те же договорные обязательства. Контрагент по договору нес не только юридическую ответственность перед второй стороной, но и перед Богом. Понятно, что в таком сообществе устойчивость гражданского оборота была намного выше, а это не могло не влиять на развитие экономики в целом.

Немалую роль в закреплении союза права и религии сыграл возникший в начале XIV века в Англии Канцлерский суд, судивший «по совести», по справедливости, и ставший средством защиты от власти сильных мира сего.

Это понимание было перенесено и на Конституцию США ее авторами. Но Берман обращает внимание на то, что сегодня связь религии и права в США во многом утеряна и это может привести к потере смысла. Диалектическая связь, по Берману, между правом и религией состоит в том, что право борется с анархией в обществе повседневно, а религия придает этому процессу смысл, заглядывая в будущее. Утеря ценностей и принципов приведет к хаосу.

Сегодня мир по факту уже стал единым. Без понимания общих ценностей нельзя будет построить всемирную правовую систему, которая может базироваться только на интегрированной юриспруденции, учитывающей и естественно-правовой подход, и исторический, и позитивизм.

И не случайно большая часть дискуссии в рамках инициативы «круг чтения» была посвящена возможностям примирения Ислама и светского права, потому что построение единого правового пространства без него также невозможно.

Заканчивая свой ответ Солженицыну, Берман написал следующее: «И Восток, и Запад претерпели неимоверные страдания от этого дуализма, от раскола ценностей на вечное и временное, на благодать и закон, дух и материю, страсть и разум, стихийное и плановое, священное и справедливое. Сейчас мы понимаем, что нападать на один ряд ценностей во имя другого — значит ставить под угрозу целостность как личности, так и общества. Нужно не отвергать позитивные ценности Востока или Запада, а заново их объединять. Более того, не только Восток и Запад в привычном смысле этих обозначений, но и все культуры мира должны черпать не только из своих традиций, если человечество хочет взойти на ту ступень, к которой призывает нас Солженицын».



нет комментариев
Путь : Главная / Юлия Анатольевна Счастливцева
107031 Россия, Москва,
  ул. Петровка, дом 17, стр. 1
Рейтинг@Mail.ru